Дария Беляева – Марк Антоний (страница 59)

Долгий список моих недостатков окончился главным.

— И, кроме того, у меня ужасная привычка, я ем, пока меня не начинает тошнить.

— Как собака?

Я кивнул.

— Вот такой я человек.

— Но ты побежал меня спасать, думая, что на меня напали разбойники, да? Возможно, вооруженные.

Я пожал плечами.

— Да, я без балды вообще.

Архелай засмеялся и сказал:

— Но это, пожалуй, перебивает некоторые твои недостатки. Во всяком случае, последний. Ты знатен?

Я помахал рукой перед его носом, мол, не особо-то, но и не то чтобы совсем нет. Объяснять такое — слишком долго, греки обычно плохо разбираются в том, чем нобили отличаются от патрициев. Тем более, как это может быть, что отец мой — плебей, а мама — патрицианка, но я-то все равно плебей, но при этом не плебей с улицы, а плебей знатный. Но как может быть знатным плебей? И так далее, вот все эти вопросы. Нет уж, спасибо.

— Марк Антоний, — сказал я. — Не знаешь? Марк Антоний Оратор. Мой дед. Он был консулом и даже цензором.

Архелай задумчиво покачал головой.

— Никогда не слышал, прости.

— Ну да. С чего бы тебе, в принципе, слышать о нем, — сказал я. — О, Гай Антоний Гибрида! Мой дядя.

— Да, — задумчиво сказал Архелай. — Пожалуйста, больше никому не называй имя своего дяди, а если тебя спросят, не из того ли ты рода, то лучше говори, что он твой дальний родственник или это совпадение.

Тут я вдруг понял, почему отношения с греками в моей группе складывались у меня не слишком-то хорошо. Я хлопнул себя по лбу.

— Ну точно! Он же мудак!

Архелай улыбнулся, я казался ему смешным, но он стеснялся надо мной смеяться.

Мы стали закадычными друзьями, благотворное влияние набожного и спокойного Архелая даже несколько освободило меня из плена попоек и азартных игр. У него был здесь дом получше моего, и я к нему переселился, тем более, что мое присутствие держало в узде зловредных кузенов Архелая.

Я всегда старался его подбодрить и защитить, потому как Архелай был совершенно беззащитен перед этим миром. У него не имелось щита из смеха, не имелось щита из жестокости, и он шел по жизни с широко открытыми глазами и поднятыми руками.

Когда он уехал, мы клятвенно пообещали друг другу переписываться, обменялись адресами и крепко обнялись. Правда, мы потерялись, ибо вскоре я крайне радикально сменил место жительства, как, впрочем, и Архелай. В следующий раз мы встретились там, где я меньше всего ожидал.

— Знаешь, — сказал Архелай. — Марк Антоний, которого ты описал мне в первый вечер нашего весьма примечательного знакомства не совсем похож на того Марка Антония, которого знаю я.

— Но это же хорошо? — спросил я.

— Наверное, — ответил Архелай. — Сложно сказать. Я знаю только одного Марка Антония.

Он был такой хороший, чистый и светлый человек, что до сих пор, когда я делаю что-то плохое, в голове у меня звучит его мягкая, наполненная канцеляризмами, нервная речь. Но он не осуждает меня, а просто напоминает, что знал несколько другого Марка Антония.

Вот, мы расстались, у Архелая закончилась его профессиональная, так сказать, переподготовка, и обозначились какие-то важные праздники в Каппадокии.

После отъезда Архелая я думал даже побить, наконец, его оставшихся в городе наглых кузенов, но в конце концов отказался от этой мысли.

Письма из Рима приходили однообразные. Курион писал, что Красавчик Клодий пребывает в добром здравии и устраивает на улицах реальную жесть, он терроризирует богачей и несколько утомил уже таких важных людей, как Помпей и Цезарь, но никто не решается с ним что-либо сделать.

Курион никогда не писал мне про Фульвию, но подразумевалось, что она с Клодием. Впрочем, с кем еще ей было быть? Думаю, соврав о нас (сильно ли?) Фульвия совершила чуть ли ни единственный поступок, о котором пожалела в жизни. И, наверное, для нее все сложилось хорошо. Я уехал и увез с собой ее любовь. На самом деле, Фульвия не могла позволить себе развестись с народным трибуном Клодием, стремительно делавшим свою головокружительную карьеру, и выйти замуж за меня.

Кем я, строго говоря, являлся?

Я был сам не свой, и хотя с учебой у меня все оставалось прекрасно, я не мог найти себе места. Впрочем, разве это не вечная проблема великолепного Марка Антония?

Все стало мне скучно, даже выпивка. Фульвия была уже не моя, я это чувствовал, а потом мне написала письмо мама с последними новостями, включая одну небезынтересную — Фульвия беременна, и скоро родит Клодию второго ребенка. Сказать, что я расстроился, это мало что сказать. Я убивался так, что едва не убился окончательно. Как-то пьяный свалился с моста и едва не утонул. Вместо того, чтобы бороться с течением, я глядел в угасающее ночное небо, и думал, что ничего в этой жизни полезного и внятного не сделал, и все было зря. Но разве могло оно затеваться только для того, чтобы я пьяный упал с моста в бурные воды и умер вот так вот? Эта мысль меня отрезвила и, в последний момент, я все-таки спохватился, сумел выбраться на берег и долго лежал на прекрасной греческой земле, дыша прекрасным греческим воздухом.

Потом я впервые в жизни жестоко заболел, лихорадка терзала меня две недели, и я не думал, что справлюсь с ней, надиктовал прощальные письма вам с мамой и Антонии, но так и не успел их отправить, потому что одним прекрасным утром мне вдруг резко стало лучше. Тоска и боль отступили вместе, и из темноты я вышел на свет с желанием что-то делать и как-то жить.

Настроение мое тоже улучшилось, и вместо того, чтобы писать вам письма о том, как я умираю здесь, на чужой земле, я написал дядьке.

"Гаю Антонию Гибриде, от племянника и зятя.

Твои деньги будут в сохранности, мой дорогой, если ты придумаешь, чем меня занять. Умоляю, дай мне что угодно, лишь бы это заняло мой пытливый ум и сильные руки. Я более не гибну и готов действовать, как никогда.

Будь здоров!"

Вскоре пришел ответ.

"Марку Антонию, паскудному прожигателю своей жалкой жизни.

Наконец, дорогой племянник, ты решил заняться чем-то реальным и значимым. В этой жизни у мужчины есть только один достойный путь — это война. У меня для тебя интересное предложение. Авл Габиний, чей отец был другом твоего деда, извещен о твоем желании что-либо делать, и он с тобой свяжется в ближайшее время, недавно Габиний как раз отправился в Грецию. Как проконсул Сирии, он собирается навести порядок с этими ебаными жидами.

Я все за тебя уже попросил, твоя задача только кивать головой и улыбаться.

Будь силен и смел, не опозорь свой род".

Война! Вдруг все стало на свои места. Я буду героем, я пригожусь родному отечеству, я, в конце концов, приобрету бесценный опыт настоящей битвы. Это и по сравнению с беспорядками Клодия — реальная жесть. Горнило войны выплавляет из юношей мужчин, и мне давно пора было попробовать себя в деле. В конце концов, дядька стал дядькой именно благодаря войне. А у него все в жизни получилось, даже изгнание (к тому времени дядька у себя на острове успел основать новый город и активно им занимался, держась будто восточный царек, а не порицаемый всеми преступник).

Да уж, если я хотел быть человеком, стоило приложить усилия и стать им, как сделали уже многие доблестные юноши до меня.

Короче говоря, милый друг, ты понял, что я вдохновился. Отчасти, не буду лгать, я вдохновился идеей погибнуть, чтобы все потом лили горькие слезы. Отчасти, идеей привезти с собой роскошную награду вроде муральной короны (что я и сделал). Отчасти же мне хотелось увидеть мир, как и любому молодому человеку. Он казался мне после Греции таким огромным. Как начнешь путешествовать, становится очень сложно остановиться.

Что за птица этот Авл Габиний, я не знал, когда я снова написал дядьке и спросил, ответ был краток.

"Хорош для Помпея. Плох для Цицерона. Не любит Клодия.

Меньше вопросов, больше дела.

Будь здоров."

Вскоре я действительно получил приглашение от Авла Габиния. Он остановился в большом, роскошном доме у моря, и, пока мы возлежали, принесли как минимум восемь перемен блюд.

Габиний был полненький, забавный мужик с длинными бровями почти до самых висков и длинными, смешливыми глазами. Судя по всему, он комплексовал по этому поводу, потому что на выпускаемых им монетах всегда изображал себя юным и прекрасным. Он был большой добряк во время мира, хотя изрядно зверствовал на войне. Ко мне Габиний сразу проникся симпатией, он сказал, что я напоминаю его в юности.

О боги, подумал я, не допустите, чтобы, в таком случае, я стал им в старости.

Он был мягкий и спокойный, как боров, и мне все время хотелось ткнуть Габиния в бочок.

Изначально Габиний предложил мне сопровождать его в частном порядке без какого-либо звания.

— Будешь помогать мне разбираться с делами, — сказал он. — Посмотришь, как и что, разберешься. А там мы разберемся, Антоний.

Я опустил в рот свиную матку в соусе из желтка (Габиний их, как и я, очень любил) и принялся жевать это неподатливое, упругое мясо. Паузой я воспользовался, чтобы подумать.

Со всех сторон такой расклад для меня получался крайне невыгодным. С одной стороны, я не мог продемонстрировать свою доблесть, с другой стороны, продвижение по службе крайне затрудняла полная зависимость от капризов Габиния, который, хотя и был милым мужичком, не вполне годился на роль опытного, мудрого и благожелательного наставника.