Дария Беляева – Марк Антоний (страница 58)

Сразу понятно, почему эти люди в свое время были так могущественны. И сразу понятно, почему им все-таки, даже лучшим из них, никогда не справиться с бременем власти над миром. Они слишком любят жить и слишком любят любить.

Может, это ответ и для меня.

Наверное, греки так ценят и любят красоту, потому что сама их страна прекрасна, залита золотым солнцем, и будто бы вечно пребывает в ожидании руки великого художника или слова вдохновленного поэта.

Греки умны, но больше для самих себя, чем для других, они любят покрасоваться, и видимость значит для них больше, чем действительность.

Греческая роскошь, нерасторопность и склонность сорить деньгами мне импонирует. Я жил в Греции на широкую ногу. Вдали от дома меня ничто не сдерживало, и я пристрастился к жизни, которой по-хорошему не мог себе позволить. Особенно в плане еды — греки большие в этом мастаки, у них прекрасная кухня, изысканная и изощренная.

Учиться мне нравилось. Конечно, меньше, чем ходить в качалочку (поэтому частенько учебе я предпочитал именно ее), но даже больше, чем просто бессмысленно шляться по улицам или смотреть тренировки гладиаторов. В основном, мне нравилось учиться, потому что меня хвалили. На то есть две причины. Во-первых, греки не так скупы на похвалу, как наши римские учителя. Во-вторых у меня действительно получалось здорово. То есть, поначалу учеба казалась мне занудной, но потом один претенциозный грек рассмотрел во мне способность к пышным, "азиатским" выступлениям, и мучения по поводу старика Демосфена были забыты. Пышные, яркие, метафоричные речи удавались мне намного лучше, я легко расточал порицания и похвалы, писал лучшие сочинения и всегда побеждал в контроверсиях, потому что у нас, на азиатском курсе, важна была не логика, но способность вызвать у слушателя искреннее сочувствие или негодование.

Можно сказать, я стал лучшим учеником неожиданно, но на самом деле это не так. Я прекрасно знал, что среди старых и молодых (а разброс был приличный, как и уровень слушателей), талантливых и бездарных, да и вообще каких угодно, я все равно буду лучшим.

И мой учитель ценил во мне, думаю, именно это. Как-то раз он сказал мне на своем быстром греческом, который я уже научился прекрасно разбирать:

— Знаешь, в чем секрет твоего успеха, Антоний?

Я пожал плечами.

— Просто я великолепен.

— Нет, — сказал он. — И да одновременно. Ты поразительно веришь во все, что говоришь.

Вот как-то так. И я любил все эти красивости, драгоценности, как их называл мой учитель, мне хотелось навешать их везде и побольше. Но, в то же время, я не забывал и о том, что драгоценностям, чтобы заиграть огнями, необходим солнечный свет. Под солнечным светом учитель подразумевал эмоциональное воздействие на слушателей.

Короче говоря, великолепие твоего брата на чужой земле вдруг оценили по достоинству, и всем его ставили в пример, несмотря на разгульный образ жизни (который, впрочем, в тех краях не считался особенным пороком).

И все было бы прекрасно, если бы не Фульвия. Я не мог перестать думать о ней, и ни одна другая женщина, пусть самая красивая, пусть самая страстная, не утоляла моей жажды. Стоило мне оказаться в одиночестве, и я предавался воспоминаниям о наших нежных невинных ночах, да с такой одержимостью, словно мы занимались чем-то совершенно диким.

Я вспоминал ее холодные пяточки, и ощущение тяжести ее тела, и то, как внимательно она слушала мое сердце, и смешную рыжую макушку.

По ночам я не мог спать, не мог оставаться дома, и меня неудержимо тянуло в самые злачные места города. Так что, достопримечательности, которые я традиционно смотрю первыми: разбойники и проститутки, были мне уже вполне известны.

Вот интересная история, я рассказывал ее тебе, но без подробностей, да и совсем по другому поводу. Тогда я познакомился с Архелаем, своим дорогим другом, одним из самых непохожих на меня людей из всех, с кем я был когда-либо близок.

История нашего знакомства крайне забавная и, по-моему, характеризует меня с положительной стороны. Я был пьяный (скажи мне, когда великолепный Марк Антоний в этих своих величайших воспоминаниях в последний раз был трезвым?) и спас его от разбойников, во всяком случае, так я сначала подумал.

Ночью я возвращался с попойки, устроенной одним эллинизированным римлянином и радостно принюхивался к сладким благовониям, оставленным на мне ухоженными проститутками. Я пребывал в благодушном настроении, день выдался чрезвычайно удачный и по учебе и по кутежу, даже проклятая Фульвия на некоторое время перестала меня терзать, и я не скучал по Клодию, что тоже становилось проблемой и накатывало обычно к вечеру, как и любая тоска.

Тут я увидел, что трое молодчиков кого-то там избивают. Естественно, я решил, что великолепный Марк Антоний должен восстановить справедливость.

Скажу сразу: драка была куда менее жестокой, чем я ее представлял, парни оказались совсем молоденькие и быстро струхнули. Я даже удивился. Казалось бы, от этих людей ожидаешь больше пыла, а они даже не попытались меня зарезать, получили пару пинков и бежать. Я сразу понял, что гордиться таким геройским поступком не получится и несколько расстроился, поднял с земли жертву нападения трусишек и спросил:

— Что это за разбойники, если они даже не пытаются тебя зарезать? Куда катится мир?

Жертва произвола принялась яростно утирать от крови разбитый нос. Парень был моим ровесником, может, чуть младше или старше. Он весь дрожал, кровь отхлынула от лица (в смысле, он побледнел, в остальном же — губы и нос у него были разбиты, и крови на нем сверкало достаточно). Вполне миловидное греческое лицо портили очки в роговой оправе с толстыми линзами, за которыми глаза у паренька казались совсем маленькими, похожими на черепашьи.

Он был невысокого роста и тоненький, без долговязости Куриона — низкий ростом и узкий в кости.

— Это не разбойники, — грустно сказал он. — Это мои кузены.

— Да ладно? — спросил я. — У тебя реально нелады с родственниками. Все серьезно.

— Да уж, — сказал он. — Я должен за ними присматривать, а они шляются по борделям. Я решил их застать за этим, а они — дурные мальчишки.

— Печальная история. Можно я буду говорить, что они были в два раза больше, с ножами и хотели тебя ограбить?

Парень слабо засмеялся и кивнул, потом обхватил свою голову и едва не упал, я снова поддержал его.

— Тебе бы полежать, — сказал я. — Как тебя зовут?

Парень представился Архелаем. Знатный грек и сын понтийского военачальника, он учился в той же риторской школе, что и я, только на враждебном мне курсе классической риторики. Сначала я подумал, что он такой же бездельник, но Архелай завершил свою вступительную речь тем, что он, дескать, верховный жрец каппадокийского храма Великой Матери (впоследствии, будучи мужем одной египетской царицы прежде моей египетской царицы, он считался уже сыном правителя, но это — ложь).

— Ух ты, — сказал я.

— Да, — ответил Архелай, поправляя очки и утирая нос рукавом (все его движения были суетливыми и нервными, мельтешащими).

— А сколько тебе лет?

— Двадцать пять.

— Что я делаю со своей жизнью? — спросил я, обращаясь к нему. — Кто-то в двадцать пять уже верховный жрец, а я? Кто я?

— А кто ты? — с любопытством спросил Архелай.

— Никто, — ответил я. — Вот, учусь тут по мелочи языком трепать.

— О, — сказал Архелай. — Ты, наверное, очень богат.

Мы потихоньку брели ко мне, Архелай опирался на меня, и только поэтому я не исчез тут же, и не оставил его в гордом одиночестве, когда меня охватил неожиданный для меня сильный стыд.

— Нет, — сказал я. — Более, чем беден, весь в долгах.

— Тогда мне не вполне это понятно, — сказал Архелай. — Но я искренне благодарю тебя за то, что ты помог мне.

— Наглые у тебя кузены, как можно бить верховного жреца.

— Да уж, — сказал Архелай. — Чего у них не отнять, так это наглости. Их отец недавно умер, и я за ними присматриваю.

— Так у тебя еще и дети есть, — сказал я. — Молодец ты, ничего не скажешь. Тебе надо поучить их уважению.

Тут я закатал рукава.

— Хочешь я их поучу?

Он замахал руками и головой, разбрызгал кровь.

— Нет-нет, я сам. Все в порядке. Обычно со мной такого не бывает. Просто, как ты понимаешь, я не хотел никого с собой брать на такое личное, семейное дело. Обычно у меня есть защитники.

Архелай был добродушный, милый, мягкий человек, очень добрый и всепрощающий, он никогда ни о ком, даже об отъявленных мудаках, не мог сказать злого слова, у него просто не получалось это сделать. Я очень им восхищался, хотя всем вокруг Архелай казался слабаком и мямлей, и люди обходили его стороной.

А я думал: как тебе повезло, твой добрый нрав уберегает тебя от стольких бед.

Мы вышли на широкую улицу, и Архелай сказал:

— Благодарю тебя еще раз. Они не сделали бы ничего плохого, это я, падая, разбил себе лицо.

— Оправдывай, оправдывай их.

— У всех свои недостатки, — сказал Архелай. — Они совсем мальчишки и перерастут свою мальчишескую злость. Научатся уважать старших.

— Да, — сказал я. — Недостатки.

В тот вечер я привел его к себе в гости и с радостью оказал ему первую помощь. Мне было приятно помочь кому-то такому добродушному, такому светлому, кому-то настолько лучше меня. Мы долго говорили, я отчего-то представил себя с худшей стороны. Наверное, мне хотелось проверить, будет ли он общаться со мной, если узнает, какой я конченный человек.