Дария Беляева – Марк Антоний (страница 31)

Кто знает, может быть, все было так, как говорит моя детка, но ведь ее там не было, и она не видела того, что видели мы.

Для нее мир совершенно пуст, а я смею надеяться, что ты однажды, хоть злым духом, навестишь меня, мой брат, и тебе я открыл бы ворота, даже если бы за тобой вошла вся армия Октавиана, и принял бы любую смерть, которую ты из мести предложил бы мне.

Покамест мои надежды не оправдываются, и правда остается за мой деткой. Может, и тогда не случилось ничего сверхъестественного, просто напуганная корова колотилась в дверь и снесла засов. То, что я видел, в любом случае остается таким зыбким. А что запомнил Гай?

Не знаю. Но ведь Гай не самый надежный свидетель, ему могло привидеться все, что угодно, и его слова подготовили мое сознание к желанной и страшной встрече с отчимом.

Но все не так важно, если я помню события той ночи именно так, как помню. Для меня произошедшее реально. А если и нет, то страдающее от болезни животное, ломившиеся в наш дом в миг смерти Публия — не менее страшное совпадение.

Мы сразу же вернулись в Рим. С лица у меня еще долго не сходили царапины, оставленные мамой, и я носил их, как клеймо нашего позора.

Цицерон без разговоров отдал нам тело Публия, хотя и рекомендовал, чтобы похороны прошли тихо и незаметно.

Помню, ты долго его разглядывал, куда дольше меня (я не хотел запоминать отчима таким). Ты спрашивал, как это возможно, чтобы он был на себя так непохож.

— Практически другой человек, — говорил ты. Я не знал, что тебе ответить. А Гай с радостью вызвался пояснить, он любил говорить о смерти.

— Его голова наполнилась кровью. Это синее — гнилая кровь. Кроме того, у мертвых нет мимики. Совсем. Мы знаем человека по мимике, по характерным выражениям лица, даже спящие могут казаться нам странно непохожими на себя.

Сколько ни видел я мертвых за свою жизнь, в общем и целом, теория Гая подтверждалась. Все они казались мне совершенно чужими, как бы близки мы ни были. Я никогда никого не знал настоящим, без маски. И можно ли так близко кого-то знать?

Узнаю ли я свою детку, когда убью ее?

Для меня в этом наиболее трагичная часть смерти — разлука наступает не в пламени погребального костра, а сразу, в ту минуту, когда исчезает лицо, которое ты знал. Я не видел твоего тела, мой хороший, и я не жалею об этом. Для меня ты вечно живой, не снимавший маску.

Так или иначе, мы похоронили Публия тихо и скромно. На какие-либо другие варианты у нас, в любом случае, не было денег. Скажу тебе так: Публий, во всяком случае, не оставил нам долгов.

Впрочем, у нас все еще оставались свои. Мне досталась часть состояния Публия, но ее было слишком мало, чтобы погасить хотя бы половину долгов. Я решил и не начинать.

Я разобиделся на весь мир. Мама как-то сказала мне:

— Ты решил жить в стране, где все долги списаны?

Да, я так и решил. Потому что в этой стране с Публием все было бы в порядке. Неожиданно я стал главой семьи, все по-настоящему: я оказался опекуном моей матери, и теперь я обязан был ставить свою печать на все платежные документы, в которых мама разбиралась куда лучше, чем я, и, подмахивая их не глядя, я никогда не давал себе труда вникнуть.

Как-то раз я попытался разобраться во всем этом, но только голова разболелась, ничего кроме. Впрочем, вряд ли вы с Гаем справились бы лучше. Судьба нашей матери: три сына, и ни одного толкового. Впрочем, разобраться со всем, что на нас навалилось, мне было так трудно еще и потому, что тогда я постоянно чувствовал себя очень плохо.

Было гораздо сложнее потерять отчима, чем отца. Может, это возраст. В двадцать лет смерть становится реальнее, чем в двенадцать. Теперь к пустоте в груди, звенящей боли, которую наверняка способно испытывать и животное (у меня, во всяком случае, ощущение, что этот ужас, эта тяжесть — всеобщая, живое реагирует так на мертвое, и только-то) добавилось осознание, что этого человека нет и не будет больше в моей жизни. Я никогда не услышу его шуток, никто не назовет меня Марком тем же насмешливым и добрым тоном. Некому больше дать мне совет. И вообще ничего не повторится.

От этой боли я уже не мог просто убежать, она не желала проходить, и невидимая нить между мной и Публием на самом деле не хотела рваться, но так как она привязывала меня к трупу, то и я гнил.

Причем, мне кажется, кроме тебя и нашей Луны, Гая, никто не мог заподозрить, как мне на самом деле больно, даже (и в особенности) мама. Тогда она окончательно во мне разочаровалась. Да и причин у нее на то нашлось более, чем достаточно.

Выглядело все так, словно мне плевать на Публия, и меня заботит лишь, где бы сегодня выпить и в чьей постели выспаться. Я казался всем очень веселым. Отрастил бороду, вместо тоги носил плащ на греческий манер и играл в Геркулеса. Плащ, яркий и дорогой, достался мне от отца, думаю, долги за него до сих пор не были выплачены. Геркулес или нет, а пил я так, словно во мне текла кровь бога. Я все время ходил полупьяный, веселился без отдыху, шутил, хохотал, заводил романы, уезжал без предупреждения и возвращался без медяка в кармане, проигравшись под ноль. Никто не мог со мной сладить, особенно мама. Для нее я был в постоянно приподнятом настроении, такой необычайно смешливый, словно мы переживали лучшие мгновения нашей жизни.

Мама совала мне под руку документы и просила поставить печать, а я был слишком пьян, чтобы ее найти. Жалкое зрелище.

Как-то раз Гай сказал мне:

— Мама не поймет.

— Чего? — спросил я, зевая. Проснулся я около часу дня, и солнце причиняло мне невыносимую боль.

— Тебя, — сказал Гай. — Она считает, что тебе не больно, что ты просто идиот.

— А я кто? — крикнул я Гаю вдогонку. — Кто еще я по-твоему?

Кажется, я даже что-то в него бросил. Тогда я бы ни за что не признал, что мне больно. Наоборот, всеми силами я стремился показать всему миру, что мне не бывает больно. Я кутил и веселился, что еще требовалось мне, чтобы быть непобедимым? Изо всех сил мне необходимо было оставаться великолепным Марком Антонием.

Это оказалось сложно. Нас в то время никто не любил, мы были бедны, наш отец был неудачником, наш отчим был изменником, наш дядька был полным мудаком, которого ненавидели даже те, кому были безразличны политические дрязги.

Кстати говоря, ты помнишь, что ответил дядька на мое письмо о смерти Публия?

"Туда ему и дорога.

Гай Антоний Гибрида".

Я написал ему:

"Отсоси."

И плюнул в лицо гонцу. Это тоже было больно, потому что я до самого конца, дольше всех на свете (уж точно дольше тебя), восхищался дядькой, его прямотой, энергией и наплевательским отношением к обществу.

Впрочем, до знакомства с Клодием Пульхром я понятия не имел, что значит выражение "плевать на общество".

Мама долго плакала: как я мог написать такое ему, действующему (еще чуть меньше месяца) консулу. Но дядька, оценив, видимо, мою наглость, столь похожую на его (дядька мог ценить в людях только собственные качества), меня проигнорировал.

Был и еще один родственник, которого я люто ненавидел после истории с Публием. Тот самый Луций Цезарь, который и свел маму с отчимом. Этот урод написал маме длинное письмо, в котором извинялся, что познакомил ее с Публием, и признавался, что он очень разочарован в Публии и никак не ожидал от него такого.

Луций Цезарь был одним из тех, кто голосовал за казнь заговорщиков, как ты знаешь.

Я возненавидел его в ту же секунду, когда узнал об этом, почти так же страшно, как Цицерона. Мама ответила Луцию Цезарю вежливым письмом, в котором благодарила его за заботу и сообщала, что лучшие свои годы она провела с Публием. Думаю, после этого пыл его несколько поугас, во всяком случае, ответ мы получили совсем краткий.

Социальная жизнь для мамы взяла и закончилась. Нам, молодежи, было легче, а вот маму смерть Публия загнала в угол. Теперь к нам никто не ходил, и маму никуда не звали, ее будто не замечали.

Был лишь один человек, который решился прийти к нам в гости и поддержать нас. Гай Юлий Цезарь.

Маме он приходился очень дальним родственником, они практически не общались, и его визит стал неожиданностью. Он прислал вежливое письмо, в котором просил принять его, если нам будет удобно, и самим назначить время. Мама очень волновалась. Помню, как она расхаживала по холодному атрию в шерстяной накидке, и белый-белый зимний свет лился на нее из комплювия.

Она сказала:

— Но чего он хочет? Я не знала, я ничего не знала. И мои мальчики ничего не знали тоже.

Мы все присутствовали при этой сцене, но мама словно не замечала нас, она едва не свалилась в пустой имплювий.

— Мама, — сказал я. — Этот мужик говорил, что он хочет действовать в рамках закона. Он был против казни, помнишь?

Она посмотрела на меня, остановившись. Белый свет превратил ее в статую.

— Да? — спросила она, едва шевельнув бледными губами. Мне кажется, я не услышал самого звука, это в голове у меня он обрел силу, а так это "да" прочел я по движению ее рта.

— Да, — сказал ты. — Мамуля, послушай, он, наверное, хочет выразить свои соболезнования.

— Не верю, — сказала она. Наша нежная мама стала железным цветком.

Это мы с тобой уговорили ее принять Цезаря. И, когда он пришел, поначалу мама держалась холодно и скучно, но потом оттаяла.

Цезарь, при всей своей хваленой невозмутимости, был удивительно ярким человеком, он занимал глаз и ум, у него была, если ты помнишь, такая потрясающе живая мимика: он любил вздернуть бровь, только это, и мне уже было до икоты смешно. Он мог закончить почти любую шутку этим простым движением брови, и шутка становилась искусством.