Дария Беляева – Марк Антоний (страница 3)

Тисиад смотрел на меня во все свои маленькие, но очень внимательные глазки, на его мясистых губах играла легкая улыбка, делавшая его наружность чуточку приятнее.

— И вот он решил, что дело вовсе не в обесчещенной царским сыном Лукреции, а во всех них, и во всех нас до нынешних времен. Только разрушив царство можно произвести нечто большее, чем царство — место, где каждый гражданин обладает достоинством царя. Если так сильно было государство, где правил один единственный царь, то не будет равных государству, где каждый царствует над собой. Имя этому государству — свобода.

Тисиад два раза хлопнул в ладоши, и тоненькая улыбочка превратилась в здоровую, сильную и смешную улыбку.

— Прекрасно, Марк, не то, что я хотел, но очень занимательно. Ярко, я бы сказал. Признайся, ты не читал.

Я пожал плечами, довольный произведенным эффектом.

— Да эту историю вообще все римляне знают. Ты просто грек. Не в курсе.

Чтобы его не расстраивать, я добавил:

— Но я попробовал. Там, где было про то, как Секст пришел насиловать Лукрецию. Но было неподробно.

Тисиад погрозил мне маленьким пальчиком.

— Мои руки больше твоих, — сказал я.

— Не сомневаюсь. Никогда, Марк, не позорь такую прекрасную речь своими великомудрыми последующими комментариями.

— Папа говорит, мне достался дедовский талант, но не досталось его разума.

— Вполне возможно, что ж, но мы работаем с тем, что имеем.

Мы с Тисиадом засмеялись вместе, и он снова погрозил мне пальцем.

— Субординация.

Тут ты крикнул:

— Нашел! Третью нашел! Черепаший поход!

— Черепаший поход! — откликнулся я.

— Зря радуешься, Луций, — сказал Тисиад. — Твою голову мне тоже предстоит наполнять знанием.

— Тогда это учитель Тисиад зря радуется, — сказал ты, такой верткий, такой смешной, маленький и золотой. Ты грохнул своих черепах на стол.

— Больше их нет!

— Ну замечательно, — сказал Тисиад.

— А можно яблок и покормить их? — спросил ты. — Будет ли это уроком по природе?

Я протянул палец к одной из черепашек, и она угрожающе раскрыла рот.

— На Миртию похожа. Плоскоморденькая.

— Марк!

Ты сказал:

— Теперь у меня будет триумф?

— Да, — ответил я. — Теперь у тебя будет триумф. Но мы должны быть великодушными и все такое. Надо покормить наших пленников.

Ты унесся, а Тисиад сказал:

— Хорошие черепашки. Когда я был ребенком, мы с сестрой тоже таких ловили. Варили из них суп.

— Это наши пленные, — сказал я. — Мы же не пуны, чтобы варить из них суп.

— В этом случае, безусловно, не стоит.

Я снова протянул палец к одной из черепах, и она воинственно зашипела.

— А она сама не трусиха.

— Это самец.

— Как ты узнал?

— Он повернут ко мне хвостом.

— А ты действительно мудрый человек, учитель.

— Не язви, Марк.

Ты принесся, ведя за руку Гая, нашего тогда еще безмятежного Гая. Помнишь, каким бледным он был всегда, как по сравнению с нашей с тобой здоровой золотистостью смотрелся лунным призраком.

Вы несли яблоки, красные, сочные, блестящие. В зубах у тебя был нож.

— Только не упади! — крикнул я. — Это будет тупая смерть, великолепное Солнце!

А Гай, Луна, засмеялся тихонько.

Боги сделали так, что здоровее всех в нашей семье был я. Никогда не болел, даже если остальные подхватывали какую-нибудь приставучую хвору, если кашляли все, начиная с рабов и заканчивая нашим отцом, я оставался на ногах.

Ладно, давай начистоту, Луций, даже в царстве Плутона не забыть никому, какой невероятной красотой, физической выносливостью и здоровьем отличается твой прекрасный брат.

Имелась в нашей семье даже одна байка по этому поводу. Мама наша, добрейшей души женщина, как ты помнишь или не помнишь, никогда не позволяла себе сказать лишнего, кроме одного единственного раза. Как-то она похвасталась перед подружкой своим прекрасным первенцем. Ну, знаешь, чтобы зря себя не хвалить, скажу просто, что я был весьма очаровательным ребенком всем на зависть.

Подружка через два месяца выкинула своего первенца преждевременно и пребывала в глубоком горе. С мамой почему-то больше не общалась.

А потом родился Гай, принесший матери много страданий, болезненный ребенок.

Следом ты, сначала очень вялый, а потом очень нервный, и все детство сопровождали тебя странные, конвульсивные подергивания спины и рук, которые ты преодолевал трудом и злостью.

Но это все проявилось потом, а родился ты таким слабым, что никто и не давал себе труда подумать, будто ты выживешь, однако, слава Юноне, от тебя не отказались. Кроме того, ты лишил маму возможности иметь детей впредь.

Словом, как-то папа предположил, что маму прокляла ее подружка, поэтому все так вышло.

Мама тогда обиделась на него и не разговаривала с ним, по-моему, три месяца, если не больше. Она любила нас всех, у нее было большое прекрасное сердце, в котором находилось место и Гаю даже в худшие годы. И мне.

Хотел бы я иметь такое прекрасное сердце, как у нашей матери. Но мы разделили его на троих, и в каждом из нас билось сердце весьма поменьше. Будь мы только подобны матери в ее великодушии (известное свойство Юлиев), непременно стали бы иными людьми, куда лучше нашего, однако мы породистые Антонии, а это, как ты знаешь, дурное семя.

Так вот, все эти семейные безделушки уже не имеют никакого значения для тех, кто или перестал жить или перестанет в ближайшее время. Важно другое — вы несли эти красные, блестящие, драгоценные яблоки, и они повалились вниз и покатились, и было так красиво. Облака наплыли на жаркое солнце, все резко потускнело, кроме алых яблок, и они были похожи на капли крови великана.

— Кормление пленников! — закричал ты. Гай спросил:

— Можем ли мы, учитель?

— Сладу с вами все равно никакого нет, молодые Антонии, — Тисиад махнул маленькой ручкой. — Можете. Принесите еще стулья, Марк, подними яблоки.

Я зачем-то разложил их вокруг черепах. Бедняжки не знали, что с ними делать, они шипели, пучили глаза и, в конце концов, все спрятались.

Вы с Гаем принесли стулья и расселись у стола. Красные яблоки, быстро бегущие по небу облака, глаза черепашек, поблескивающие откуда-то из темноты под панцирями — я помню все, как будто только что оно и произошло. И я могу вспомнить все запахи — жимолость, море, сухая земля, нагретая солнцем, пот. Могу вспомнить всех звуки: еще хриплое дыхание выздоравливающего после очередной болезни Гая, испуганное черепашье шипение, шелест ветра в кронах деревьев, далекий плеск воды.

Я взял нож и подумал: если я сейчас всажу его в свое солнечное сплетение, я умру, и больше ничего не узнаю, как жаль меня, и мне стало грустно, я наклонился к тебе и поцеловал в макушку.

Как возмущает нас возможность умереть, когда нам хорошо.

Я стал резать яблоко на неаккуратные дольки.

— Интересно, — сказал Гай. — Сколько они смогут съесть, прежде чем лопнут?

— Они вообще не лопнут, — сказал я. — Они же черепахи. Очень упругие.