Дария Беляева – Марк Антоний (страница 28)

А еще, в глубине души я был уверен, что все с нами будет в порядке. Какая-то огромная, счастливая часть меня никогда не верила в то, что может случиться что-то плохое. Даже смерть отца не убила эту часть. Я и тогда думал, что нам повезет. Что Публий справится, потому что он — мой отчим.

Ну да ладно, вернемся к жизни в провинции: она была такой безмятежной, что удар показался всем нам, даже мне, еще более ошеломляющим. Кстати говоря, я помню, что ты взял своего деда. Выбритый, постриженный, он выглядел более или менее прилично, хотя глаз его косил, а подбородок дрожал, и все же твоя работа была заметна. Стало ясно, что никакое это не уродливое создание, а просто стареющий и больной человек. Точно так же, причесанный и хорошо одетый, выглядел бы любой пожилой патриций, чье здоровье пошатнулось. А ведь когда я увидел этого деда в первый раз, меня оторопь взяла.

Разговаривал дед мало, но как изумительно он кидал кости. Я проигрался ему в пух и прах! Помнишь, как мама велела тебе отобрать у деда кости? Так это из-за меня!

Скажу тебе честно, Луций, с такими способностями, не очень-то он в тебе нуждался.

Я к нему привязался, я вообще легко привязываюсь к людям, а вот Гай строил брезгливую гримасу всякий раз, когда его видел. Деда ведь звали Тит, да? По-моему, я так и называл его — старый Тит.

Что касается Гая, ему за городом вообще не очень нравилось, он все время проводил перед телевизором, смотрел мультики про Ромула и Рема и царапал себе костяшки пальцев. Мама говорила ему этого не делать, но он все равно делал, в конце концов, царапины загноились, и греческий доктор велел перевязывать ему руку тканью, смоченной в отваре осиновой коры.

И вот он уже сидит с забинтованными руками и смотрит свои бесконечные мультики, яркие, как цветы в середине лета.

Помню, рабыня как раз меняла ему повязки, а ты уговаривал меня пойти с тобой в лес и поискать какие-то сокровища, о которых тебе рассказала самая старая местная женщина.

— Старуха, — сказал я рассеянно. — Это называется старуха.

Я в то утро чувствовал себя неважно — подрался с какими-то деревенскими молодчиками, да и от крестьянского вина раскалывалась голова. Наша повариха готовила патину с грушами, и пахло на весь дом, очень сладко и приятно.

— Гай, — крикнула мама. — Иди есть. Все почти готово!

Но он сказал:

— Еще минутку.

Я вдруг тоже обратил взгляд на экран, не знаю, почему. На экране Ромул и Рем (авторы мультика нарисовали их антропоморфными волками) с шутками и прибаутками строили укрепления вокруг Палатина.

— Сколько можно смотреть телевизор? — спросила мама. — Ты испортишь зрение, Гай.

— Тощая мразь все, что угодно может испортить, — сказал я.

— Марк!

— Что, Марк?

Как причудливо играет иногда с нами судьба, правда? Гай, недовольный, встал, запах патины с грушами усилился невероятно, и я облизывался, предвкушая отличный завтрак, ты дернул меня за ворот туники, я обернулся к тебе и сказал:

— Ладно, ладно, сходим, к бабке старой, к кому угодно!

— Да не к бабке! В лес! За сокровищами! И Гая возьмем!

— Тощую мразь?

Я обернулся к нему, в этот момент Гай наступил на пульт, валявшийся на полу, и случайно переключил канал. Показывали новости, и мы увидели кадры задержания заговорщиков. Публий шел первым в сопровождении самого Цицерона. Он улыбался прямо в камеру и, насколько я могу судить, оставался абсолютно спокойным.

— Магистрата Публия Корнелия Лентула Суру, — говорил диктор. — Препроводил на экстренное заседание сената консул Марк Туллий Цицерон.

— О боги, — сказала мама. Мы с ней переглянулись, будто мгновенно признались друг другу в том, что все знали.

— Проворовался, что ли? — спросил Гай, склонив голову набок. Он чуть отошел, чтобы нам было видно экран.

— Пропал, — сказала мама. — О Юнона Регина, сохрани его!

Я ясно видел лицо Публия, четко слышал слова диктора о заговорщиках, связанных с Катилиной, которые готовили государственный переворот. Но я все равно не верил, и не мог заставить себя поверить. Ведь, в конце концов, все произошло так просто и внезапно. Безо всякого шума.

Как я узнал потом, Публий и его доблестные союзники сами создали компромат, который их и погубил — письма галлам, которых уговаривали поучаствовать в их маленькой политической трагедии.

Очень глупо. Но глупости глупы всегда только из будущего. Иначе бы их никто не совершал в настоящем, правда?

— И что теперь будет? — спросил ты, так и не выпустив ворот моей туники, очень редко, во время страшных волнений, тебя еще дергало, мышцы ужасно и болезненно сводило, и теперь я чувствовал напряжение твоих рук, потому что ты меня не отпускал.

Я сказал:

— Ну, суд будет. Может быть, его изгонят.

— Мне должны разрешить отправиться с ним! — сказала мама.

— Вряд ли, — ответил Гай. — Но мы сможем его навещать, так?

И на секунду я вдруг увидел прежнего Гая, нашу Луну еще не в кровавом тумане. Он был взволнован и опечален совершенно искренне.

Я сказал:

— Конфискуют имущество. Наверное.

Да, в тот момент меня это волновало.

— Но ведь его не…

Я засмеялся.

— Мама, ну ты что? Он римский гражданин, а сейчас не времена Мария или Суллы!

Я и сам, несмотря на свои кровавые фантазии, в это верил. Эти волшебные слова "римский гражданин" значили очень многое. Нет, разумеется, изгнание на какой-нибудь маленький остров грозило Публию смертью не менее неизбежной, а, может, и более мучительной, но отложенной во времени, может быть, очень надолго. Сама мысль о казни казалась мне диковатой, хотя именно об этом я все время и размышлял.

Я вспоминал лицо Публия — доброжелательное, спокойное лицо, и утешал себя этим образом. Никак не может человек, знающий, что он идет на смерть, выглядеть именно так.

Нам подали завтрак, но есть никто, кроме меня, не стал. Мама роняла в тарелку слезы, Гай с отсутствующим видом глядел в экран, а ты весь дрожал. Ты вспоминал отца, так? Ты вспоминал, как его привезли. Я мог прочитать это по твоим глазам.

Я сказал:

— Давайте успокоимся. Прежде всего к этому нужно подойти с ясной головой.

— Я поеду туда, я поеду и буду просить за него! — мама вскочила из-за стола. Столь решительные, резкие жесты были ей вовсе не свойственны. Даже раздумывая о нашем убийстве, она вела себя очень спокойно. А тут вдруг с ней случилась истерика, и она вцепилась себе в волосы. Я вспомнил ее на похоронах отца: та же картина. Разве что на похоронах вести себя так — принято, женщина, вцепляющаяся себе в волосы и в лицо ногтями, вызывает только сочувствие. Тогда как сейчас ничего еще не случилось на самом деле, и я испугался за мамино душевное здоровье. Я усадил ее на стул.

— Успокойся, родная, — сказал я, поцеловав ее в макушку. — Кто будет тебя слушать? Нам не нужно сейчас там быть. Публий бы этого не хотел. Иначе бы он нас сюда не отправил. Правильно?

— Теперь-то, — говорила мама. — Теперь-то все кончено!

— Нет, — сказал я. — В определенном смысле — нет. Сейчас будет суд. Послушай, он выкрутится! На него постоянно подавали в суд, а ему хоть бы что! Он умеет себя защищать, и сделает это получше нас с тобой!

Я прекрасно понимал, что могу приехать туда и постараться достать Публия. И понимал, что я его не достану. Что я сделаю то, чего он бы не хотел — попаду в беду, ничего не добившись. Реальность вдруг оказалась крайне отличной от страха или мечты, от всего вообще, что происходило в моей голове.

Помню, тогда реальность показалась мне мучительно серой — просто специальный репортаж, нудный голос диктора зачитывает имена заговорщиков. Нет тех надежд и ужасов, которые слышались мне в их голосах, когда я застал заговорщиков в саду. Нет моих безумных страхов, и нет места для пустого геройства.

Ты считал меня трусом? Ты ведь кричал, что хочешь туда, поедешь туда, любой ценой, и неважно, что будет. Ты кричал, а я тебя держал, и я даже дал тебе по морде, а мама плакала, а Гай качался на стуле.

Я рявкнул:

— Никто никуда не поедет!

Ты считал меня трусом, скажи мне честно, милый друг? Я правда готов был умереть в любую секунду.

Но я знал, что во всем этом просто нет смысла. Сделанное, сделано. И точка.

Дорогой мой, звучит как великолепная отмазка, правда? Но я клянусь тебе, мое сердце было исполнено злобы и желания мести, которое я, когда час пришел, осуществил безо всякой жалости.

Но в тот момент я повел себя не как я, не со свойственной мне горячностью. Я, дорогой мой, повел себя как Публий. Не знаю, как это вышло.

Я повел себя так, как он бы хотел и, более того, на моем месте Публий поступил бы именно так — вот что важно. Единственный способ не подвести его был такой: стать им.

Ты мне, наверное, не поверишь, но тогда мне на секунду показалось, что я одержим им, словно неким духом. Между нами была длинная и невидимая нить, дернув за которую, я мог почувствовать, чего он хочет от меня.

И в этот момент я подумал: да, он отец мне.

Я повел себя по-взрослому, и, хотя мы долго ругались, мне удалось всех вас успокоить.

Теперь мы все сидели у телевизора и ждали новостей.