Дария Беляева – Марк Антоний (страница 187)

Отныне я не муж тебе.

Марк Антоний."

Вот так-то.

Разве не грустно это все звучит? Разве не предательски?

Впрочем, моя вина перед Октавией безмерна. Как жаль, что все сложилось у нас именно так.

Насколько мне известно, она покинула мой дом без вопросов, впрочем, забрала с собой и Юла и Куриона, уже достаточно взрослого, чтобы жить самостоятельно.

Ну почему же, Октавия, ты так хороша, почему нет в тебе недостатков, за которые я мог бы уцепиться?

В любом случае, после этого мы с моей деткой поженились. Наш брак на римской земле никто и никогда не признал. Но для меня он был настоящим. Я взял ее в жены, мою детку, перед лицом ее богов.

Ее псоглавых и птицеглавых богов. Богов египетских и греческих одновременно. Богов, мне чуждых.

Как счастливы мы были. Будто не стало всех этих лет, будто не было других свадеб, других встреч и других расставаний. Свадьба наша вышла причудливой смесью из греческих и египетских традиций. Мы обменялись браслетами по древнему обычаю, мою детку Ирада и Хармион украсили плющом, как это принято у гречанок. А как красиво было ее расшитое невиданными узорами платье, о, моя царица Египта, прежде она никогда не являлась ко мне в чем-то столь изящном, столь сдержанном и в то же время роскошном.

А как сладка оказалась наша брачная ночь. Я обладал ей по праву, данному мне богами этой земли, обладал ей много раз, уже как женой.

О, мы кричали больше обычного, перебудили, должно быть, весь дворец. Будто бы наша свадьба дала нам право отпустить наши сердца.

Как чудесно и правильно все стало в одночасье. Пусть Рим никогда не признает моей любви к царице Египта, эта свадьба была настоящей, потому как мы обменялись сердцами.

Но, вообще-то, милый друг, не думай, что превознося мою детку, я обесцениваю другие мои чувства, другие мои встречи, расставания и свадьбы.

Мне повезло, в моей жизни никогда не было напрасной любви.

В любом случае, через пару недель после нашей свадьбы, ко мне заявился Курион. Было ему уже что-то около восемнадцати лет и, увидев его, я поразился, до чего похож мальчишка на своего отца.

Тогда я подумал: надо же, вот он Курион-старший.

А потом стало еще горше, когда я подумал: а раньше Курион-старший был отец моего друга, а теперь уже — мой друг, как течет жизнь. Вот и Антилл скоро уже будет Антоний, а я стану Антоний-старший. Как прискорбно и прекрасно, что жизнь продолжается.

Впрочем, пока еще я оставался единственным значимым Антонием в мире. Вероятно, я и останусь. Если только мой трусливый Юл не удивит меня когда-нибудь, впрочем, уже не меня.

В любом случае, я радушно принял Куриона, мы обнялись, и я понял, что движения у мальчишки те же, что и у его отца. Ну как так может быть? Знал ли нынешний Курион Куриона прошлого? Совершенно нет.

— Я уехал, — сказал он. — Хотя Октавия просила меня остаться. Она очень добрая, и я ей благодарен, но…

Он помолчал, и я не стал ему подсказывать, а только велел виночерпию подлить Куриону вина, как взрослому.

— Но я хочу быть здесь, с тобой.

— Знал бы ты, — сказал я. — Как любил хорошее винцо твой отец, попробуй.

Курион чуть ли не залпом опустошил кубок, а потом ответил:

— Я не разбираюсь в вине. Послушай, Антоний, я знаю, где я должен быть.

— И где же? — спросил я. — Какие твои мысли по этому поводу?

Он воскликнул с горячностью:

— Здесь! Я должен сражаться на твоей стороне.

А я подумал, что есть в нем нечто и от Фульвии. Вот эта вот безрассудная смелость, желание пуститься в опасное приключение.

— Да? — спросил я.

— Марк! — сказал он, схватив меня за плечи, и в этот момент напомнил мне уже меня самого в юности. А я, стало быть, превратился в Публия. — Прошу тебя, разреши мне послужить тебе. Да, я неопытен, но я много тренировался.

— А что говорит Октавия? — спросил я.

— Октавия мне не мать, моя мать умерла.

— Но что она говорит?

— Она говорит, что я должен слушать свое сердце.

— Удобно, — сказал я.

— Пожалуйста, Марк, дай мне доказать тебе, что я достоин.

Достоин чего, смерти? Но это сейчас я думаю так. А тогда я сделал для Куриона то, чего не сделал для меня Публий. Я дал ему выразить свою благодарность.

— Ты и в самом деле этого хочешь?

— Многие солдаты моего возраста, — сказал он.

— Но ты же человек особый, я должен поставить тебя на командование.

— Так научи меня или поставь, куда только хочешь, я сделаю все, что нужно.

А я подумал: и почему, малыш, ты так благодарен мне? Что видел ты хорошего от меня, я пил да гулял, изменял твоей маме, воевал в далеких землях. За что любим я тобой, а, тем более, так сильно? Разве же за подарки? Или за какое-то доброе слово?

За что любим я тобой настолько, что ты последуешь за мной куда угодно и отдашь свою молодую жизнь?

Быть может, Публий тоже думал: откуда это? Быть может, он недоумевал. В любом случае, я однажды хотел отдать жизнь за отчима. Таково было мое искреннее и даже осознанное желание. Может, искренней и осознанней ничего в моей жизни потом и не было.

Я обнял Куриона и сказал:

— Спасибо, сынок. С такими солдатами, как ты, я выиграю любую войну.

— Надо было тебе, — засмеялся он, совсем как его отец. — Еще больше детей растить.

— Надо было, — сказал я серьезно. — Я-то уже немного и пожалел. Насчет всех детей мира.

Вдруг я почувствовал, что подготовка к войне для меня закончена, вот именно сейчас, на приезде Куриона. Все самое важное случилось, и начался последний эпизод.

В общем, пойду посплю, ибо говорят, что в смерти, хоть внешне она и напоминает сон, люди больше не спят.

Мне стоило бы больше ценить сон, учитывая мою лень и праздность.

Твой брат, Марк Антоний.

После написанного: вздремнул, а приснилось мне, что я золоторогий бык, бегу, и никто не хлещет меня по спине. Куда бегу — не знаю. Но сам процесс мне очень понравился.

Послание двадцать седьмое: Промедление

Марк Антоний брату своему, Луцию, с великой печалью и всеми прочими атрибутами обреченного.

Здравствуй, милый друг! Так странно, история моя уже ближе к концу, чем к началу, причем весьма радикально приблизилась она к этому самому финалу, что мы наблюдаем сейчас.

А проживать все это было дольше, чем рассказывать. Неужто все и уместилось? Все важное, что я любил, что я ненавидел.

Здесь, у края, у самого края, я вижу ясно. Кажется, будто жизнь моя даже красива, и есть у нее некоторое художественное назначение. Может, всякая жизнь стоит того, чтобы ее рассказать? Интересно, какой была бы твоя история, и в частях, где мы с тобой неизбежно пересекаемся, как сильно отличалась бы она от моей?

В конце концов, наша память все время изменяется, и многое влияет на итоговую картину. Вот, кстати говоря, об этом. Я думал об изменениях, которые привносят люди в нашу жизнь.

Вот, к примеру, мой старший сын, он прожил меньше недели, и я понятия не имею, что это за человек, почему он умер и куда отправился после этого. Я ничего о нем не знаю. В масштабах моей личной истории мы провели вместе лишь мгновение. Но у моего старшего сына есть собственная история, она очень короткая, однако, столкнувшись с ней, я изменился. Не так сильно, как я ожидал, но и не так слабо, как я тоже ожидал. Я стал другим, и все стало другим. Где бы я был, если бы не мой старший сын? Чего бы не случилось в моей жизни? Какие бы я не принял решения?

Мертвые младенцы — это печально, но случается сплошь и рядом. И в то же время не стоит недооценивать маленькие жизни, их вклад в нас.

А мой сын, успел ли он как-нибудь измениться от встречи со мной? Возможно. Дети вообще все впитывают и меняются очень быстро.

Ну все, слишком много уже этого слова, "меняться", "изменяться" — оно будто бы таит в себе какую-то светлую, яркую перспективу, большую даже, чем загробная жизнь, существует она или нет.