Дария Беляева – Марк Антоний (страница 189)

Война, война, война, война.

Вся моя жизнь.

Кто-то утверждал, что стоит начинать войну немедленно, тем более, что у Октавиана, как это с ним всегда и бывало, случились большие проблемы с налогообложением. Народ вновь был им недоволен, и на этом я мог сыграть.

Я, хоть и был многим римлянам чужд, однако же не грабил их. По крайней мере, очень давно. Да и все знают, как коротка народная память. Сегодня ты их убиваешь, завтра они тебя восхваляют.

Иными словами, все возможно. Достаточно не переносить столицу в Александрию, и они уже приятно удивятся, великолепный Марк Антоний.

В любом случае, я придерживался иной точки зрения. Войска мои к тому времени я уже перекинул в Грецию, однако дальше пойти не решился.

Во-первых, не располагала погода, однажды я уже пускался в очень рискованное путешествие, и, хотя тогда мне повезло, я прекрасно знал, чем такое может закончиться.

Во-вторых, мне хотелось выманить Октавиана сюда, ко мне, в Грецию. Туда, где люди любили и поддерживали меня, туда, где Октавиан будет зависеть от поставок с моря, туда, где каждый день боев будет ослаблять его.

Не всегда легче сражаться на своей территории, но лучше начинать войну с удобной тебе точки. Октавиан, видимо, был того же мнения, и оба мы медлили. Мир замер.

Прав ли я был, не напав на него сразу, хотя войска мои были переброшены в Грецию быстро и успешно?

Ну, кто теперь разберет? Быть может, моя смерть была бы еще быстрее и бесславнее нынешней. А, может, я победил бы.

Но разве узнал бы ты тогда о том, что случилось после твоей смерти? О моих печалях и радостях, прежде от тебя скрытых? О, милый друг, может, я проиграл только, чтобы вспомнить. Остановиться и увидеть свою жизнь иной.

В любом случае, все затаилось, притихло. Мир болтался на тонкой ниточке и готовился сорваться в пропасть. Знаешь эту приятную секунду перед тем, как падаешь?

Наверное, знаешь лучше меня. Думаю, такое чувство приходит и по окончанию смертной муки. Так мне почему-то кажется.

Мою детку я никуда не отпустил. Она так желала быть со мной. Не из пустого тщеславия, просто поверь мне. Она тоже нечто видела. Как Деллий. Только вот ей некуда было деваться от меня.

Как-то раз она сказала:

— Я боюсь твоей гибели. Я последую за тобой, куда угодно.

И тут же добавила:

— Хоть и вполне понимаю, как это глупо.

Все свои силы направила она на то, чтобы убедить меня взять ее с собой. Это глупо, женщинам не место на войне, разве что в качестве шлюх. Если честно, так-то я ей все и сказал.

Она ответила:

— Тогда я буду твоей шлюхой.

Что за женщина? Похвальная верность.

— Тебя и так считают моей шлюхой.

— Пусть считают, я стану гордиться этим, лишь возьми меня с собой.

Как же печально думать об этом — она не верила мне. Почему-то не верила в мою победу. В чем же была проблема? Дело в дурных знаниях или в моей собственной природе, уже до безобразия искаженной вином и излишествами?

После Парфии я лишь сильнее ударился в пиры да попойки, Самос же окончательно меня в этом смысле доконал. Частенько я полдня, мучаясь от похмелья, не мог двух слов связать. Еще полдня, дико бухая, болтал без умолку.

Страшно умереть опозоренным. Не хочу, чтобы обо мне так плохо думали.

Нет, не хочу.

А хочу, чтобы думали хорошо. Как все глупо вышло. Не правда ли?

Я видел по ее глазам, она не верит. Боится, ищет пути к отступлению. И в то же время моя бедная детка так привязалась ко мне, мы уже не могли разлучиться.

Расставив как-то раз сети, она сама попалась в них вместе со мной. Не знаю, как объяснить. Слыхал, хоть и никогда не видел лично, такое бывает с крысами. Два или больше существа в младенчестве, обладая мягкой еще кожей, срастаются друг с другом, а затем не могут разлучиться, дерутся, тянут в разные стороны, причиняют друг другу боль.

И не могут расстаться.

Никак не могут расстаться.

Разве могли мы с моей бедной деткой?

Слышал я, бывает такое и у людей. Фульвия рассказывала мне, что у ее бабки родились такие близнецы, они срослись кожей на спине. Сочтя их появление дурным знаком, отец детей не принял их, предоставив богам решать судьбу малышей, как это обычно и бывает с больными младенцами.

Ужасная история, правда? Жизнь подобных существ очень мучительна. Вот и я чувствовал себя, если не таким существом, то похожим. Казалось, даже кровоток мой соединен с ее кровотоком. И если она бледнела, боялась, страдала, я тут же чувствовал, как утекает в нее моя собственная кровь.

Но это любовь, а если нет, то что еще любовь?

Стоило отправить ее в Египет? Быть может. Впрочем, я не верю, что положение бы существенно изменилось. Судьба есть судьба, бежать от нее бессмысленно. Моя звезда угасла, зато явилась другая. Все это произошло не в один день, а постепенно. И мне стоило быть готовым. Нам всем стоит быть готовыми к смерти, всем и всегда. Я этому научился, и теперь я не боюсь. Сегодня — не боюсь совсем.

Ладно, чтобы тебе не было совсем уж скучно, я расскажу о знамениях, что предсказывали мою гибель или, во всяком случае, падение.

Для начала землетрясение уничтожило одну из основанных мною колоний. Причем, скажу тебе честно, людей там погибло много. Вот это бессовестно со стороны богов — давать такие знаки. Я счел бы понятным и более мягкое предупреждение.

Потом одна моя мраморная статуя сколько-то там дней истекала не то потом, не то слезами. Не только печально, но и досадно выглядит. Народ, как ты понимаешь, такое знамение воспринял не с радостью. Благо, случилась такая фигня далеко от места, где я пребывал, и мне не пришлось никому ничего объяснять.

Зато храм Геркулеса в одном греческом городке сгорел чуть ли не при мне, в него попала молния, что недвусмысленно намекало на гнев Юпитера. В тот же день сильный ветер вынес в театр одно из изображений Диониса, прямо на сцену.

Второе, впрочем, я счел, скорее, знаком хорошим. Разве не хотелось Дионису, мне, то есть, Новому Дионису, оказаться на сцене, перед всеми, у всех на устах. Впрочем, в сочетании с разрушением храма Геркулеса смотрелось все-таки мрачно.

Эта же дурацкая буря еще и опрокинула две статуи, подаренные когда-то мною городку.

— Да что ж за херня? — спрашивал я мою детку. — Это просто пиздец!

— Интересно, — задумчиво сказала она. — Видит ли, Октавиан какие-то знаки.

— Уж наверняка. Щенуля верит во всякие случайности, весь этот бред кажется ему…

— Бред? — спросила моя детка. — Значит, ты в это не веришь?

— А ты?

Она сказала:

— Я верю в то, что знамения работают только, если ты веришь в то, что они по-твоему предсказывают. Веришь ли ты в то, что проиграешь?

— Ни хрена! — сказал я. — Ни хрена подобного, не верю!

— В таком случае, это просто ряд совпадений.

— Вполне ли пристойно совпасть разрушению храма Геркулеса и порче изображения Диониса?

— Не вполне пристойно, — ответила она, смеясь. — Но в жизни много непристойностей и, в основном, они тебе нравятся.

Ее уверенность, отсутствие беспокойства на ее лице помогли расслабиться и мне.

— Ладно, — сказал я. — Это просто глупости, ничего такого уж особенного. Должно быть, раньше я таких штук просто не замечал.

— Да, — сдержанно согласилась моя детка. — Раньше за тобой такого не водилось. Ты сам себе дурное знамение, Антоний.

— Что правда, то правда, — засмеялся я. — Но я не особенно по этому поводу переживал все эти годы.

— В этом и есть секрет твоего успеха. Придерживайся этой и позиции, и все закончится хорошо.

В общем и целом, такой подход мне импонировал. Она умела меня успокоить, вот этой своей рациональностью, своим умением взглянуть на ситуацию отстраненно. Взбалмошная женщина? Да ну. Я был очень взбалмошный сам по себе, такой уж характер. Моя детка же холодна как камень.

Почему я написал "был"? Вот странность, а сам не заметил.

А, и еще одно знамение, напугавшее меня больше других, потому как оно соответствовало моим кошмарам. Я стал ему свидетелем.

В общем, дело было так. Я взял Цезариона и Антилла и повел их посмотреть на "Антониаду", наш с царицей Египта самый роскошный, самый дорогой и самый изумительно красивый корабль. Я подумал, мальчишкам следует поглядеть на то, чем располагает отечество.