Дария Беляева – Марк Антоний (страница 168)

— Ну ладно, Октавия, пора бы мне и честь знать. Я и так отнял у тебя много времени.

— Что ты, — сказала она. — У меня редко бывают гости, и я всегда им рада.

Ну разве она не идеальна, моя мученица?

Юл поднял с земли один из своих камней и сказал:

— Это — Одиссей.

— О, — сказал я. — Надо будет сказать твоей маме, что ты малость того. И чего Одиссей?

— Он любит плавать, — ответил Юл несмело.

Вот так. Разумеется, я влюбился в Октавию. Я не мог не влюбиться в нее с первого же взгляда, она была очень красивой женщиной. И, думаю, Октавиан прекрасно знал, что мне будет сложно преодолеть свое вожделение.

Впрочем, с ней, чистой и нежной, мне было неловко, будто я снова стал неопытным юношей, еще ничего не знающим о женщинах. Во всяком случае, о таких женщинах.

Но разве другие были у меня развратницы? Это неправда. Фадия досталась мне чистой, Антония тоже, у Фульвии было до меня двое мужей, законных, однако, а моя детка принадлежала прежде меня только Цезарю.

Моя слава развратника падает и на моих женщин, так получилось. А ведь они у меня куда более верные создания, чем я.

Антонию я вполне понимаю. А Фульвия, да. Разве что Фульвия изменила мне с тобой, но, положа руку на сердце, я понимаю ее и понимаю тебя. Теперь, когда не на кого злиться, эта ситуация кажется проще.

Да и вообще все кажется проще.

В любом случае, я ждал, когда объявится Фульвия. Не сказать, чтобы я перестал злиться на нее, скорее даже наоборот, но в то же время мне хотелось увидеть ее, и я волновался. Теперь я стал думать, а не слишком ли опасное это путешествие, если она в действительности была больна?

Моя детка говорит, что от волнений моих мне приснился тот сон о Фульвии. Однако я считаю, что он был послан мне богами для того, чтобы предупредить меня о неизбежном.

— Для чего предупреждать о неизбежном? — спросила моя детка с присущей ей въедливостью. — Гораздо логичнее предупреждать о событиях, на ход которых ты можешь повлиять.

В любом случае, снилась мне моя Фульвия. Мы были на корабле, но только одни, никого кроме: ни команды, ни слуг, ни других пассажиров, только мы. И доски тоже, помню, какие-то ненадежные. Помню, будто бы они расходились, и я видел между ними синее море, волны его, будто подкрашенные, настолько яркие, двигались и перед нами. Но двигались как-то рвано, неестественно, туда-сюда, будто фантазия о море, но не оно само.

Впрочем, что это, как не фантазия о море?

И солнце тоже было неестественно яркое, но одновременно тусклое, с цветом, но без света, будто бы элемент декорации для какой-то постановки. Где-то далеко я слышал крики чаек и угадывал в них иногда какие-то слова.

Случайные, малопонятные и незначимые.

И вот мы стояли с Фульвией на корабле и держались за руки.

— Этот корабль, — сказал я. — Символизирует нашу с тобой семейную жизнь.

— Чего? — сказала она. — Ты идиот, Антоний.

Голос ее, впрочем, был какой-то далекий, словно бы Фульвия говорила со мной не отсюда, не из этого мира, и звук шел не из ее голосовых связок, а как бы откуда-то с неба.

— Ну зачем ты во все это ввязалась? — спросил я. — Зачем, глупая? Чего ты хотела? Триумфа и плащ с золотыми звездами, как у генералов?

— Я хотела тебя, — сказала Фульвия. — Я так хотела тебя. А потом я полюбила твоего брата.

Мы помолчали. Вдруг я спросил:

— Это правда?

— Да, — сказала она. — Я полюбила его. Полюбила очень сильно. Я и не знала, что смогу полюбить после тебя.

— Это больно.

— Да, — сказала она. — Так ты и причиняешь боль.

Небо вдруг тоже показалось мне рукотворным, странным, будто под ним должно было обнаружиться еще одно.

Я спросил:

— Значит, мы прощаемся?

Фульвия ответила, что мы прощаемся. Я крепко сжал ее руку, но подумал, что это не поможет.

— Но разве так нужно — обязательно прощаться?

— Этого ты никак не усвоишь. Но я рада, что это так. Я тоже устала расставаться, а теперь я буду думать, что ты жив. Мне это поможет.

— В чем?

Она нахмурилась. Среди всего этого только Фульвия была настоящей.

— У меня уже почти два месяца не было лунных кровотечений.

— Это от Луция?

— Нет, дебил, от Октавиана, — засмеялась она. — А сам-то как думаешь?

— Ну да, вопрос дебильный.

— Только вот это никому не станет известно.

— Мне известно.

— Ты никогда не поймешь, сколь много это значило для меня.

Она крепко, до боли сжала мою руку.

— Я бы хотела успеть дать еще одну жизнь, — сказала Фульвия. — Я, вот она, я, я неидеальна, и ты неидеален, и Луций тоже, но еще одна жизнь — еще один шанс. Вот почему люди жалеют маленьких детей. Еще один шанс на то, что кто-то будет лучше.

Она вздохнула:

— В любом случае, то, что становится жизнью, ею не станет. Смерть всегда побеждает.

— Неправда, — сказал я. — У тебя много прекрасных детей. У меня. У нас.

— Но все они тоже умрут. Смерть победит. Она всегда победит.

Фульвия прижалась ко мне, дрожа.

— Как бы я хотела, чтобы ты был сейчас рядом.

Я проснулся посреди ночи в постели с одной из рабынь, имени которой не удосужился запомнить. Никогда я не любил спать один и никогда не мог.

От нее исходило приятное сонное тепло. Она лежала спиной ко мне, и я не видел ее лица. Кожа была у нее такая же бледная, как у Фульвии, и веснушки на плечах — ну почти что в том же порядке, и тоже рыжие волосы. Должно быть, галльская девчонка. Сколько таких перетрахал я в Галлии, думая о Фульвии.

Сколько вообще всего произошло, пока я любил Фульвию.

Я поцеловал рабыню в плечо и покрепче прижал к себе, представляя, что держу в руках свою смешную, неистовую, дурацкую, непокорную жену.

А утром мне пришла весть о том, что Фульвия умерла в Сикионе.

Как так, Фульвия и умерла?

Я сначала не поверил, а потом вспомнил свой сон и сразу понял: да, все так. Она умерла. В Сикионе, столь далеко от меня.

Не помню, что было дальше. По-моему, я просто стоял в саду, а потом пошел дождь, но я не уходил и думал, идет ли дождь у нее, в Сикионе.

Или у нее — это уже не в Сикионе?

Потом, помню, как под этим дождем я шел к Октавии, думая, как мне сказать моим детям, что их мама умерла.

Впрочем, есть ли правильный способ такое сообщить? Думаю, нет. Во всяком случае, за все эти годы я его не нашел.