Дария Беляева – Марк Антоний (страница 170)

— Я знаю, — сказал Октавиан. — Но моя сестра — вдова, а ты — вдовец. Октавия плодовита, у нее двое здоровых детей, скоро она родит третьего и, уверен, она сумеет родить детей и тебе.

— Уж чего у меня достаточно, так это детей, — засмеялся я, вспомнив о царице Египта и маленькой тайне, делающейся больше в ее чреве с каждым днем.

— Да, — сказал Октавиан. — Особенно в свете предстоящих в Египте событий. Однако же, я говорю о детях, что соединят наш союз. Детях общей крови.

— Слушай, — сказал я. — По-моему, это глупости. Мы и так с тобой общей крови по материнской линии, и что, сильно нам это помогло с тобой?

— Брак Помпея с Юлией долгое время поддерживал равновесие между ним и Цезарем.

— И где же они оба теперь?

Октавиан сказал:

— И все же, если бы Юлия не умерла при родах, стал бы Цезарь развязывать войну против любимого мужа своей дочери?

И правда. Звучало довольно дико, если знать, как Цезарь любил Юлию.

Честно говоря, если бы не мое горе из-за смерти Фульвии, я согласился бы сразу. Но я все думал о ее костях, об обгоревших костях моей глупой жены.

Октавиан сказал:

— Разве не получишь ты вдвойне: прекрасную жену и доказательство нашего с тобой союза?

— Да что ты прицепился-то ко мне?

Октавиан, ты знаешь, умел был очень упрямым. И очень навязчивым.

— Кстати, — сказал он как бы между делом, будто это вовсе неважно. — Октавии ты очень нравишься. Она мечтает о тебе. Она влюблена.

— Еще бы, — сказал я. — Антоний — видный мужчина, это знают все.

— А Октавия — красивая женщина. Они будут хорошей парой.

В любом случае, я не дал ему ответа тогда, но той же ночью вдруг почувствовал себя так одиноко и печально. Я хотел заснуть, чтобы мне приснилась Фульвия, или, может быть, моя детка, но пролежал всю ночь с открытыми глазами, вот так.

И наутро я подумал: государство ведь, его судьба зависит от меня. Государство нужно поддерживать, иногда хорошей войной, иногда хорошим браком.

И если я сражаюсь ради Рима, разве не могу я жениться ради Рима? Так делало множество моих предков до меня, и не всегда по любви. А Октавия — красавица, она сразу понравилась мне. Так чего я сопротивляюсь?

На следующий день я снова пошел к Октавии. Я должен был забрать детей (раз уж мама к ним больше не придет), и с болью думал о том, как это все вообще пройдет. Они привыкли к Октавии, Октавия им нравилась. Так почему бы не жениться, в самом деле?

С какой стороны ни посмотри, выигрывают все: я, Октавия, Октавиан, мои дети, да даже сам Рим!

Разве что Фульвия остается в пролете.

Знаешь, что забавно? Я легко ложился в чужую постель, изменял ей множество раз с самыми разными женщинами, однако мысль о женитьбе так скоро после смерти Фульвии вдруг казалась мне предательством. И почему?

Будто бы так я стирал ее из своей жизни. Была Фульвия — стала Октавия. Но ведь это непросто.

Октавия снова встретила меня, она вся светилась изнутри, не знаю, что было тому причиной — близость ее родов или внезапная влюбленность в меня, женщины весьма загадочные существа.

Я сказал:

— Здравствуй.

Она сказала:

— Как я рада видеть тебя, Антоний.

Я сказал:

— Это правда, то, что говорит Октавиан?

А она покраснела. Я засмеялся. Взрослая, вроде, женщина. Сколько ей тогда было? Кажется, тридцать, может, чуть меньше. О, ныне уже почти вымерла эта порода скромных римских матрон.

— Он сказал тебе?

— Думаю, в этом ничего страшного нет, раз уж мы с тобой поженимся.

— Поженимся? — спросила она осторожно, а потом вдруг просияла и взяла меня за руки.

— Правда?

— Да, — сказал я, улыбнувшись ей, вдруг ее заразительное настроение, сияющий, сверкающий вид развеселили и порадовали меня, я крепко прижал Октавию к себе, она чуть дернулась, смущенная и даже напуганная, а потом прижалась головой к моей груди, совсем как Фульвия и одновременно — совсем по-другому.

— Я так счастлива, — сказала она. Я погладил ее по голове. Из-за ее беременности обнимать ее было тяжело и неловко, но все равно очень приятно. Я представил, как когда-то эта красавица будет носить моего ребенка.

И все-таки разве не странные они, эти милые, симпатичные, добрые, безответные римские матроны?

Я влюбляюсь быстро, тут спору нет, но Октавия демонстрировала мне такую детскую радость, такую щенячью верность, такой восторг.

Как-то раз, уже после нашей свадьбы, я спросил ее:

— Как ты влюбилась в меня так быстро?

И она ответила:

— Я осталась одна и боялась, что меня выдадут замуж за того, кто мне не понравится. А тут появился ты, красивый, добрый и смешной. И я постаралась полюбить тебя всем своим сердцем.

То есть, такая любовь из страха. Видишь, вот, разницу? Сколько усилий затратила моя детка, чтобы влюбиться в меня, и как легко накрутила себя Октавия.

В любом случае, мы сыграли свадьбу, красивую, пышную свадьбу, на которой гулял весь Рим. Я люблю хорошие праздники.

В первую ночь я был с Октавией осторожен, она казалась мне очень-очень хрупкой, из-за ребенка и в целом, просто как человек: такое беззащитное существо.

А я растоптал уже одно такое когда-то, и жил после этого дальше. Снова мне вспомнилась Фадия и даже приснилась. Правда, она ничего не говорила. Думаю, за эти годы я забыл ее голос. Ясно он мне вспоминается только сейчас, на пороге смерти. А тогда Фадия была туманным видением, которое исчезало и появлялось, мерцало во тьме.

И вот, Октавия заснула, а я думал, не причиню ли я ей боль.

А на рассвете, прежде, чем она проснулась, я пошел на могилу к Фульвии. Я похоронил ее в хорошем месте, справа от Аппиевой дороги, так что путник мог, проезжая, увидеть ее имя.

И вот могильный камень, а на нем надпись: мы встречаемся, мы прощаемся.

Я ей горжусь, той надписью. В ней самая суть жизни, ее сок.

Мы встречаемся, мы прощаемся, так и есть.

— Здравствуй, милая, — сказал я. — И как ты здесь? Злишься на меня? Ты всегда злишься. Еще бы. Я тебя знаю, если б я не женился, ты бы злилась тоже.

Вдруг пошел дождь.

— О, — сказал я. — Это ты, да, подговариваешь богов? Уверен, что это ты. Значит злишься, и я прав.

Дождь лил все сильнее, капли били меня по носу, по макушке, по рукам. Вода смыла с надгробного камня пыль и грязь.

— А помнишь, мы с тобой говорили о том, что ты не хочешь меня пережить? Это ты помнишь? Так и случилось, ты меня не пережила. И чего ты теперь злишься, Фульвия?

Я засмеялся, раскинул руки и крикнул:

— Ну чего ты злишься?

Дождь лил мне в лицо, я чихнул раз, другой, а потом снова обратился к Фульвии.

— И я тебя люблю. Хотя ты меня так, дура, подставила. Я так злюсь на тебя, но люблю. И Октавия мне тебя не заменит. Она вообще другая. И Клеопатра не заменила мне тебя тоже. И она другая. Просто вот что я за человек, в конце-то концов. Но однажды ты полюбила меня именно таким.

Я прикоснулся к памятнику. Он был холодным, скользким.

— Но мы встретимся. Однажды я встречусь со всеми моими женщинами, и ты устроишь с ними крутую драку. Биться ты мастерица!