Дария Беляева – Марк Антоний (страница 167)

— Сочувствую ей, кстати говоря.

— Да, — ответил Октавиан. — И я ей сочувствую. Она чудная женщина, но, надеюсь, она не изберет для себя стезю Корнелии, и не останется в одиночестве.

— Уверен, не останется, она такой милый цветок, думаю, тебе останется только выбрать достойного кандидата.

Октавиан вдруг глянул в ту сторону, где я еще недавно увидел Ливию, и я улыбнулся. Трогательно ведь, правда?

— А ты жениться не надумал? — спросил я его. Мне хотелось посмотреть, как он отреагирует, приятно ему будет или, может, он смутится.

— Нет, — сказал Октавиан мягко. — К сожалению. Я все еще жду встречи с подходящей девицей.

Тут мне стало ужасно смешно. Октавиан думал, что абсолютно все свои настоящие эмоции он скрывает ловко и легко, однако его трогательная привязанность и страсть к Ливии была совершенно очевидной, только слепой мог ее не заметить.

Впрочем, вполне возможно, что у меня просто было в таких делах куда больше опыта.

Мы еще поговорили, в основном, о проблемах с Парфией и Сексте Помпее, все еще контролировавшем Сицилию, и я увидел, что передо мной уже не рассудительный ребенок, а умный, спокойный и весьма уверенный политик. Время пошло ему на пользу, как физически, так и умственно, он весьма повзрослел.

А напоследок я подошел к Октавии. Она, чувствительная как струна, откликнулась, стоило мне лишь бросить на нее взгляд.

— Октавия, — сказал я. — Сердечно тебя благодарю, ты так помогла нашей семье.

— Я лишь рада помочь малышам, — ответила она. — Дети так нуждаются в заботе. Я готова приютить каждого малыша на свете.

Прямо героиня детского стишка, да? Идеальная мама, идеальная жена.

Я смотрел на нее, чуть склонив голову набок.

— У тебя чудесные дети, Антоний, — сказала она. — Добрые, чуткие, сообразительные.

Я засмеялся:

— В кого это они такие, да? Наверное, это не мои дети. Впрочем, моих у тебя правда немного — только Юл. Клодия, кстати, у тебя?

— У брата.

— А Куриона вот вижу.

Курион бегал вокруг нас за дочерью Октавии, я схватил его.

— Хватит обижать малышку, ты здоровый лоб, а ей сколько?

— Четыре года, — сказала Октавия, улыбнувшись. — Исполнилось недавно.

Я потрепал Куриона по волосам, он принялся вырываться.

— Пап!

— Он называет тебя папой, — сказала Октавия. — Видимо, ты очень хороший отчим.

— Такой себе. Это они из жалости. С Клодием, старшим, вышло сложнее всего. Он был подростком, когда мы с Фульвией поженились. Впрочем, я тоже был подростком, когда поженились мама и мой отчим. Примерно знал, чего ожидать. А Курион тогда был совсем малыш, он и не помнит ни своего настоящего отца, ни жизни без него.

Впрочем, милый друг, разве не стоит мне поблагодарить судьбу за то, что дала мне такого верного сына, как Курион?

Он попал в плен после битвы при Акции, и Октавиан казнил его. Ему было всего девятнадцать лет. Я никогда не отговаривал его сражаться, потому что считал: таков путь мужчины, быть верным и смелым до самого конца. Но теперь я бы, пожалуй, многое отдал, чтобы Курион был не таким смелым и не таким верным.

Эта верность тешит до тех пор, пока не потеряешь человека навсегда. Теперь я думаю, что с радостью увидел бы его в войске Октавиана. Может, Октавиан предлагал ему, а он отказался? С него бы сталось.

Курион хотел умереть за меня так же, как я когда-то хотел умереть за Публия. В каком-то смысле это казалось мне абсолютно естественным желанием.

А теперь я думаю: но ведь Публий отговорил меня когда-то. Поэтому я жив, поэтому случилось все, что случилось.

Преувеличиваю, конечно, вряд ли бы меня казнили вместе с влиятельными соратниками Катилины.

И все-таки, если предположить, что я мог тогда умереть, а Публий остановил меня, разве не был он по-настоящему прав, и разве не стоило мне сделать то же самое для своего пасынка?

В любом случае, от настоящего — к прошлому, давай обратно.

Я сказал Октавии:

— У меня был очень хороший отчим. Я ему за многое благодарен, он сложил меня, как личность. Хотел, вот, быть отчимом не хуже. То есть, это такая себе личность, как видишь, но все-таки. Лучше, чем совсем ничего.

Я неловко засмеялся, а Октавия сказала:

— Не стоит тебе преуменьшать своих достоинств. Я вижу перед собой удивительного человека, со своими недостатками, но куда менее весомыми, чем его достижения.

— Правда?

Ее сияющий, нежный взгляд несмело скользнул по мне. Октавия кивнула. Я вдруг подумал, каково это — быть ее мужем, и она, послушная, нежная, добрая, например, будет растить моих детей, будет говорить мне хорошие вещи, будет восхищаться мной, а, главное, она вся будет моей, словно птичка в кулаке. Я подумал о Фадии.

Да, Октавия была так же нежна и тиха, но в то же время в Октавии было больше любви и теплоты. Мне захотелось погреться у ее огня, я вдруг почувствовал, как продрог.

Чтобы как-то отделаться от этой мысли, я решил посмотреть, где мои дети. Антилл приставал с какими-то вопросами к Октавиану, а Юл сидел перед грудой одинаковых гладких камней, которые переставлял так и сяк.

— Ого, — сказал я. — Будет строителем. Умник!

Октавия сказала:

— Вообще-то это его питомцы.

— Чего?

— Он им всем дает имена и выдумывает истории. У них даже какие-то отношения друг с другом.

Тут я обалдел.

— Эй, Юл! Юл, ты что, больной? Это что за бредятина про камни?

Юл сорвался с места и понесся прятаться за кустом.

— Не будь с ним груб, — сказала Октавия. — У малыша очень нежная и ранимая натура.

— Да он трусишка. Ладно! Ладно, Юл, выходи, как зовут твои камни?

Юл принялся пробираться по кустам все дальше и дальше, но прежде, чем он достиг весьма колючих роз, я подхватил его на руки.

— Дурачок, — сказал я и отнес его к камням. — Ладно, что это за ребята, Юл?

Октавия засмеялась. Она сказала:

— Ты любишь детей, мы с тобой в этом похожи.

— Да, — сказал я. — Люблю детей. Не только детей, еще…

Бухать.

Я фыркнул, улыбнулся ей.

— В любом случае, насчет этого, не затруднит ли тебя еще ненадолго их оставить? Я направил Фульвии послание, она скоро будет в Риме. Им нелегко будет без матери. А я буду их навещать. Это совсем ненадолго, правда.

На самом деле, я просто искал повода еще раз повидаться с ней. Я не думал жениться на Октавии, впрочем, не думал и становиться ее любовником, в основном, потому, что она не из тех женщин, что заводят любовников.

Но мне хотелось, чтобы она еще вот так смотрела на меня, так улыбалась и говорила всякие хорошие вещи этим нежным голосом.

— Да, — ответила Октавия. — Конечно, я все понимаю. Я и рада буду еще повозиться с ними.

— Вот и хорошо, — сказал я. Мне захотелось украдкой тронуть ее руку, бледно-розовую, ласковую, с тонкими голубыми венками, захотелось прижаться губами к нежным подушечкам пальцев.

Я снова закашлялся, потом сказал: