Дария Беляева – Марк Антоний (страница 145)

Большое путешествие, любовь народа, все новое и другое, и, наконец, никакого щенули, чтобы выводить меня из себя.

Хотелось бы, чтобы это мое счастье продолжалось вечно.

Во всяком случае, ну, еще чуть-чуть. Впрочем, милый друг, сейчас я понимаю, что почти все периоды моей жизни могу в том или ином смысле назвать счастливыми. Не без исключений, но да.

Просто Афины — другое счастье, чем Египет, и уж точно другое, чем Рим. Но было так много хорошего. Моя коробка с воспоминаниями полна.

Вот, ведь есть еще Поликсена. Очаровательное создание. Мне казалось, они с Эротом друг в друга влюблены, впрочем, уверен я не был. Мы с ней проводили жаркие ночи, но ни она, ни я не испытывали настоящей страсти друг к другу.

Все это выходило как-то механически, без должных чувств, и отдаться процессу было сложно.

Я слишком хорошо знал Поликсену, она нянчила моего сына и была мне скорее, как бы это сказать, подругой. Да, Поликсена — веселая, яркая деваха. Молодая, но с умом прожженной жизнью женщины, как это часто бывает со шлюхами.

После секса мы с ней частенько лежали и болтали. Нам было хорошо и спокойно, но слишком спокойно.

Как-то раз она сказала:

— Антоний, тебе все это еще не надоело?

— В смысле? — спросил я.

— Ты так чинно себя ведешь здесь. Но это же спектакль. Разве не хочется тебе сделать что-нибудь этакое?

Я пожал плечами.

— Не знаю, — сказал я. — Такое ощущение, что у меня в жизни некоторое затишье. Вот начну войну с Парфией, верну орлов Красса, тогда-то люди полюбят меня.

— Они и сейчас тебя любят, — сказала Поликсена.

— Ну да. Но я отдыхаю. Не знаю, теперь мне кажется, что я жутко устал. Даже удивительно, как я умудрился так устать за эту маленькую войну.

Поликсена положила голову мне на плечо, совершенно по-дружески.

— И у тебя нет никаких идей?

— А ты что, шпионка Октавиана?

Поликсена засмеялась.

— Глупости какие. Но я знала тебя не таким. Неужели власть меняет людей в лучшую сторону?

Я пожал плечами.

— Обычно бывает наоборот. Тем более, со мной. А тут вдруг я такой спокойный.

Поликсена сказала, что мне, должно быть, скучно.

А я вдруг понял, что просто не знаю, правда не знаю, куда двигаться. Все странно и непонятно, теперь, без Брута и Кассия, неясно, куда мы направляемся.

С тех пор стали меня подгрызать какие-то сомнения в выбранном пути. Оказалось, я слабо представляю себе, кто я такой без Цезаря и без мыслей о нем, в новом мире, где эта история закончилась.

Кто я такой в новой истории? Чего я добиваюсь? Чего хочу?

У меня наступил, если можно так сказать, кризис идентичности.

От этого я затосковал. И вот меня уже несколько перестали радовать все приличные афинские развлечения. Пифодор спросил меня как-то, заметив мое состояние, все ли в порядке.

— Да, — сказал я уныло. — Все в порядке.

— Антоний, в последние дни тебя мало что радует. Может, ты хочешь отправиться дальше?

— Да, — ответил я так же уныло. — Должно быть, хочу отправиться дальше.

Далеко-далеко.

Помню, мы тогда сидели в театре. Представление еще не началось, и все галдели. Мне пришлось кричать Пифодору на ухо.

— У тебя когда-нибудь бывало такое, чтобы ты терял себя после какого-то значимого события?

Пифодор нахмурил красиво очерченные брови.

— Пожалуй, нет, — сказал он.

Одно из двух, либо греки в целом устроены проще, либо Пифодора интересовали, в основном, деньги. А с таким смыслом жизни, простым и ясным, сложно прогореть.

Пифодор сказал:

— Я подумаю над твоей проблемой.

Вот человек, а? Хорошо я пристроил свою дочку.

После представления (ставили "Лисистрату") мы с Пифодором еще долго покатывались со смеху, и всю дорогу домой я смеялся и не мог остановиться. Мой экстатический смех, а так же посещение театра, все это навело Пифодора на одну мысль.

Он сказал мне:

— Тебе, Антоний, следует обратиться к Дионису, тем более, что ты посвящен в его мистерии. Дионис дает вдохновение. А ведь тебе нужно, как я понял, вдохновение.

— Да! — сказал я. — Точно! Это именно то слово! Мне нужно вдохновение!

Впрочем, по поводу Диониса у меня был некоторый скепсис. Во всяком случае, во время мистерий ничего такого особенного я не почувствовал (не грех ведь сказать это, правда?).

Однако, я сделал все, как мне сказал Пифодор. Не скажу, что конкретно, скажу лишь, что некоторым образом это напоминало старые добрые Луперкалии, хоть ассоциация и не прямая.

Сначала мне казалось, что бог не принял мою молитву. Во всяком случае, на рассвете я вернулся просто чудовищно усталый, рухнул в нашу с Поликсеной постель и немедленно уснул.

Проспал я вплоть до следующей ночи. Когда я проснулся, Поликсена уже дремала рядом. Все во мне звенело, будто внутри меня была натянута струна, и от всякого движения звон в голове становился сильнее. Никогда прежде я не чувствовал себя столь странно. Я ощущал болезненное возбуждение, спазмами отдававшееся внутри, и еще голод, дикий голод. Спросонья, не понимая еще ничего, я вцепился зубами себе в руку, почти не почувствовав боли, я прокусил кожу, и в рот хлынула горячая кровь.

Я застонал, от желания и от радости. Ощущение крови во рту было неизъяснимо приятным. Я хотел вгрызться в себя и сильнее, хотел откусить от себя кусок, это правда, казалось, голод мой впервые утоляется по-настоящему. С трудом прекратив лакать свою кровь, я навалился на Поликсену. Что за чудную ночь мы провели, и как она стонала. Это вдвойне удивительно, учитывая, что мы никогда прежде не испытывали друг к другу никакой страсти, кроме чисто технической. Она кричала подо мной так искренне, как, может, никогда и ни под кем, и плакала, и лезла целоваться, что тоже было ей вовсе не свойственно, лезла целоваться так отчаянно, так же отчаянно, как сжимала меня внутри.

Когда мы закончили, она долго лежала, раскинув руки, удивленная и даже испуганная. Пот блестел на ее светлой коже драгоценными капельками, я слизывал их, они были солеными, как кровь, и такими приятными. Я не вполне осознавал, что происходит, чувствовал себя подхваченным большой волной, неведомо куда направлявшейся. Рука моя все еще кровила, я поднял ее над своей головой, и капли крови упали мне на макушку: одна, вторая. Так же помазал я и Поликсену, к которой был прежде совершенно равнодушен, и которую в тот момент любил столь сильно.

— Ты блядский Дионис, — выдохнула Поликсена, не то в ужасе, не то в восторге. Я поцеловал ее или, скорее, укусил, а потом встал и, голый, подошел к зеркалу. В голове толком не было никаких мыслей. Я рассматривал свое тело, вдыхал и выдыхал, вдыхал и выдыхал. Потом, совершенно счастливый, пустой, но наполненный, я потянулся к ближайшему сундуку, открыл его и достал оттуда бычьи рога.

Я приставил их к голове и улыбнулся себе самому, а, может, и кому-то еще.

— Я блядский Дионис, — сказал я.

Как это говорят?

"Я Диониса зову, оглашенного криками «эйа»!

Перворожденный и триждырожденный, двусущий владыка,

Неизреченный, неистовый, тайный, двухвидный, двурогий,

В пышном плюще, быколикий, «эвой» восклицающий, бурный,

Мяса вкуситель кровавого, чистый, трехлетний, увитый

Лозами, полными гроздьев, — тебя Ферсефоны с Зевесом

Неизреченное ложе, о бог Евбулей, породило

Вместе с пестуньями, что опоясаны дивно, внемли же

Гласу молитвы моей и повей, беспорочный и сладкий,

Ты, о блаженный, ко мне благосклонное сердце имея!"