Дария Беляева – Марк Антоний (страница 143)

В моем путешествии по Греции меня сопровождал Пифодор, отличный парень, из богатеньких греков. Очень ушлый. Приуменьшу его заслуги, если скажу, что он постарался выторговать у меня время для греческих полисов и сбавить мои аппетиты в том, что касается дани.

Впрочем, я его за это не виню. Всегда лучше сначала запросить больше, а потом откатить назад, продемонстрировав мягкость, чем взять меньше, чем тебе дадут. Во всяком случае, это мое личное кредо. Думаю, Пифадору оно тоже созвучно, иначе как этот остроумный и бойкий торгаш сделал себе состояние?

Кстати, это тот самый Пифодор, за которого я выдал свою дочку от Антонии, когда расстроилась ее помолвка с сыном Лепида. Думаю, я сделал ей величайшее добро, отдав ее не за невнятного пацана, сына невнятного пацана, а за крайне образованного, веселого, красивого и богатого грека.

Во всяком случае, хочется думать, что она не винит своего отца. Жизнь ее, насколько я знаю, сложилась счастливо. Мы никогда не были особенно близки, но я бы хотел, чтобы дочка была в порядке, вот так.

Теперь я жалею, что моя падчерица Клодия была мне ближе дочки. Впрочем, если говорить об отношениях с детьми, мне вообще есть о чем пожалеть — сейчас я понимаю, что хотел бы говорить с ними больше, что-то им объяснить, в чем-то помочь.

Я умру, а они запомнят меня, как абстрактного исторического персонажа, как человека, который столь мало пробыл в их жизни, да еще и все больше пьяным. Все, кроме, пожалуй, Антилла и Селены. С Антиллом в тот год у нас установилась сильная и прочная связь, которой я горжусь и сейчас.

Во всяком случае, я подам моим детям пример достойной смерти.

Я не хочу быть удушенным, подобно какому-то восточному царьку, нет, я лишу себя жизни самостоятельно, и мои дети будут знать, что их отец не дался в руки врагам.

Но какие дети? Греки, да, греки. Опять я отвлекся.

Пифодор, хоть сам он происходил из малоазиатских Тралл, хорошо знал Афины, и он быстро показал и рассказал мне, с присущей ему бойкостью, все самое интересное, чем я могу себя потешить.

Конечно, Пифодор предлагал мне столь степенные и приличные развлечения, что я не решился спрашивать по поводу проституток. Тем более, я взял с собой полюбившуюся Антиллу Поликсену, в основном, для его спокойствия, но и для своего удовлетворения тоже.

Никогда не знаешь, чью жену трахнешь в Греции, и как это тебе аукнется. Хотя, надо признаться, с женщинами у них куда строже, чем у нас. Казалось бы, вольность греческих нравов, но распространяется она только на мужчин. Приличные греческие женщины живут в каком-то своем женском мире, куда мне ходу быть не могло, а проститутки — что ж, они одинаковы везде, тем более, что везде они чаще всего гречанки.

Так вот, вместо того, чтобы шляться по борделям и игорным домам, я ходил, главным образом, слушать философов. Скучно, но в то же время весело — странное сочетание. Весело оттого, что мозги работают, что-то там приходит в голову, на какие-то вещи смотришь под другим углом. Скучно оттого, что ты все-таки не в борделе, и не в игорном доме.

Зато игры у них очень приличные, весь этот спортик, они в него умеют. Разве что борются голыми, абсолютно, безо всяких там. Это в первый раз, когда я попал на их соревнования, вызвало у меня приступ смеха, который я с трудом подавлял.

Пифодор предложил мне попить водички.

— Да, — сказал я, задыхаясь от подступающего к горлу смеха. — Было бы славно. А пацанам это удобно?

— А? — Пифодор посмотрел на меня непонимающе.

— Ну, — мне стало неловко. — Ну там. Они ж это.

— Голые? — спросил он.

— Точно! — сказал я. — Голые ребята!

— По правилам противники не могут травмировать друг другу…

— А, — сказал я. — Только-то и всего. Ну понятно.

Не хотелось прослыть ханжой, и я важно закивал. Я все-таки считаю, что надевать на себя что-то, будучи, так сказать, при всем честном народе — надо. Не очень много, но надо.

Разве что можно сделать исключение для этого великолепного Марка Антония, да и то не очень часто.

В целом, мое предыдущее пребывание в Греции не оставило мне шанса приобщиться к греческой культуре, я слишком много бухал. А тут вдруг началась она, культура: философы, игры, даже мистерии.

Посвятили меня в некоторые таинства. Скажу только, что они связаны с Дионисом, а больше ничего скажу. Это же таинство, Луций, я буду проклят вовеки, если решусь раскрыть свой болтливый рот!

У меня от этих таинств остались два бычьих рога, которые я взял с собой для памяти и в качестве сувенира (мне разрешили, они, скорее, не священны, это эстетический вопрос!). С этими бычьими рогами я носился, как мальчишка с новой игрушкой, очень они мне нравились и очень приятны мне были на ощупь.

Кроме того, прекрасный сувенир — гладкие, с градиентом от свело-бежевого к совсем темному на кончиках, пахнущие чем-то пыльным, как же они мне нравились, я все время вертел хотя бы один из рогов в руках, царапал его ногтями, пробовал на зуб. В какой-то степени, наверное, я так к ним прикипел, потому как надо было занять свои руки чем-то, если уж не едой и не выпивкой.

Я и сам много занимался спортом и Антилла к этому приучал. Греция вообще располагает к достижениям на этой почве. Подавал я, так сказать, пример римской дисциплины и даже рано вставал, чтобы позаниматься в зале.

— Папа? — спрашивал меня Антилл. — А почему дяди в общем зале занимаются голыми?

— Потому что они педики, сынок, — сказал я. — Наверное.

Антилл спросил, что такое педики, и я, поняв свою педагогическую ошибку, сказал, что это некрасивое и невежливое название греков.

— Надеюсь, — сказал я. — В твоей жизни это знание не сослужит плохую службу. Тебе, быть может, еще управлять Римом. Так что, никогда не называй так греков. Некоторые из них очень обидчивые и целеустремленные. Взять хотя бы царя Пирра…

Так я смог перейти к истории, которую детям полезно знать. Молодец, Марк Антоний, воспитатель будущих поколений.

Меня даже приглашали участвовать в их суде. Странное очень предприятие, скажу я тебе. Но понимаю, почему Филоклеону из "Ос" это все дело так нравилось — затягивает.

Конечно, я старался судить так, чтобы меня потом поминали добрым словом, как человека разумного и справедливого. Это здорово развлекает, Луций, и закаляет мозги.

А по вечерам мы с Антиллом гуляли по Афинам, заглядывая к бойким лавочникам и выбирая подарки для Фульвии и детей.

Как-то раз мы припозднились. Антилл никак не хотел спать, и я его понимал. В детстве любая активность в темное время суток казалась мне чудом и приключением, удивляла и радовала. Кроме того, Антилла завораживали огни ночного города, запах вина и рыбы, громкие голоса.

Все то, что было мне привычно, казалось ему крайне интересным. В этом и состоит, как по мне, чудо, которому учат нас дети — в способности взглянуть на мир по-новому и увидеть нечто особенное там, где мы разучились его видеть.

Так вот, я потворствовал радостному ощущению Антилла и делал вид, что не замечаю, который час. Над нами было красивое, черное (в Греции оно совершеннейшего оттенка) небо, и тут вдруг далеко-далеко мы увидели салют.

Я поднял Антилла на руки, и он весь вытянулся, чтобы посмотреть, как зеленые и красные брызги разливаются по небу.

— Цветные звезды! — крикнул Антилл. — Папа, смотри, цветные звезды!

— Да, — сказал я. — Это у них праздник опять, сынок! Что за люди, что ни день, то какой-нибудь праздник. Но меня все устраивает.

И тут до меня дошло, что Антилл еще никогда не видел салют. Его запускали с Акрополя, и я знал, что как бы мы туда ни спешили, все равно не успеем. Так что я остался стоять. Народ все тек мимо нас, и Антилл на моих руках заходился радостными возгласами. На руке у него сверкал пластиковый фосфоресцирующий браслет, который я купил ему в одной из лавок. Такая трубка с жидкостью внутри. Мы ее погнули, и она засветилась, так забавно. Браслет Антиллу очень нравился, хотя он был куда дешевле всех подарков, которые я делал ему обычно. Браслет этот сверкал в темноте ярким, жутким зеленым светом. Когда он лопнул, и жидкость вытекла Антиллу прямо на руки, я страшно перепугался. Побежал к доктору, спрашивать, не вредно ли это для ребенка. Оказалось, там, внутри, что-то такое безобидное. А я думал, безобидные вещи так не светятся.

Да, так вот, все сияло — салют на небе, браслет на Антилле. Когда салют закончился, мы пошли купить мороженого.

— Какое хочешь? — спросил я.

— Фруктовое разное! — сказал Антилл. Я улыбнулся лавочнице.

— Ты уж сделай фруктовое разное ему. А мне послаще, не знаю, что тут самое сладкое.

— Карамельное, наверное, — улыбнулась она.

— Ну тогда карамельное.

И мы пошли посидеть к морю. Дул весьма прохладный ветер, и я закутал Антилла в свой плащ.

— Только маме не говори, — сказал я. — Про мороженое, что мы его ели, когда так холодно.

— Не скажу, — заверил меня Антилл. Я подмигнул ему, а потом надкусил вафельный рожок снизу и принялся вытягивать мороженое.

— Гляди! — сказал я. — Как папа может!

Антилл попытался сделать то же самое, но обляпался и отморозил себе зуб.

— Эх ты, — сказал я, вытирая воротник его туники и собственный плащ, которым Антилла обернул. — Тебе еще учиться и учиться. На, подержи мое мороженое! Нет, не ешь! Ладно, ешь.

Антилл засмеялся, а потом вдруг замолчал, глядя куда-то вдаль, на бушующее море.