Дария Беляева – Марк Антоний (страница 142)

Октавиан едва заметно улыбнулся.

— Да ты философ, — сказал он.

— Ну, немножко.

Тут в шатер заглянул Агриппа.

— Цезарь, — начал он, а потом увидел меня. — Я прерываю какой-то важный разговор?

— Не, — сказал я. — Я просто присел тут на уши твоему дружочку. Житуху, так сказать, обсудить.

Октавиан с трудом приподнялся и сказал:

— Да. Мы уже поговорили. Это был полезный для меня разговор.

Агриппа прокашлялся, потом сказал:

— Мы возобновили поисковые работы. Обнаружены тела людей, о чьей судьбе ты хотел знать, Цезарь.

— О, — сказал я. — Интересненько. Мелкий Катон, сын Катона Младшего среди них?

Вот так вот я поговорил с больным Октавианом. Забавно, что мы оба помним это. Я думаю, что помним. Но теперь это будто бы в другой жизни.

Я не верю, что мог проявлять к нему какое бы то ни было сочувствие. Он, впрочем, тоже вряд ли в это верит.

Так или иначе, здоровье Октавиана оставалось весьма и весьма слабым. И он, и я, мы оба, были уверены, что Октавиан не переживет путешествие в Рим. Но он предпринял его.

— Если мне суждено умереть, — сказал он вечером. — Я хочу умереть на родной земле.

— Ты умрешь в дороге, — сказал я уже безжалостно, морок сочувствия с меня сошел.

— В таком случае, я умру, пытаясь добраться до дома. Кроме того, боги Рима благоволят желающим добраться домой. Думаю, у них будет резон помочь мне.

— Может быть, — сказал я. — В таком случае, если ты не против, я останусь здесь и займусь делами, а ты, по возможности, поправь свое здоровье как можно скорее.

В любом случае, у меня уже тогда родились амбициозные планы по поводу войны с Парфией. Кто-то ведь должен достать орлов Красса, а кто еще, как ни великолепный Марк Антоний, справится с такой непростой задачей.

Для этой войны мне нужны были большие деньги, куда большие, чем для того, чтобы потопить и без того идущий ко дну корабль заговорщиков.

Планы мои оказались крайне амбициозны, настолько, что я даже поделился ими с Октавианом.

— Да, — сказал он. — Это было бы хорошо для нашего с тобой дела.

Теперь, когда я полон суеверного страха (нет, страх — не то слово, я ничего не боюсь, никогда не боялся) перед ним, мне кажется, что Октавиан имел в виду печальный исход этой войны и то, как она ослабит меня.

Впрочем, не мог же он знать все на свете, правда? Даже если так иногда казалось.

В любом случае, я простился с Октавианом тепло. И тем теплее, что я не ожидал увидеть его снова. После краткого приступа жалости, я испытал облегчение при мысли о том, что все мои проблемы с щенулей решатся как бы сами собой.

Природа, понимаешь ли, она любит сильных. И иногда природа бывает сильнее истории.

В любом случае, Октавиан сказал мне на прощание:

— Благодаря тебе, Антоний, я стал умнее и сильнее. Спасибо тебе за это.

Я сказал:

— Благодаря тебе, друг, я стал терпеливее. Это тоже приятно. Важная часть жизни, как никак, без которой нынче никуда.

— В таком случае, мы с тобой помогли друг другу приобрести важные добродетели. Это благо.

Так или иначе, его увезли. Я долго смотрел повозке вслед. Октавиан выглядел действительно плохо, с каждым днем все тоньше, все бледнее, будто некая невидимая сила пожирала его изнутри.

Я никогда не болел серьезно. Разве что перед поездкой в Сирию с Габинием, но, подозреваю, истинная причина той болезни лежала где-то в области моей печали.

Я, честно говоря, не очень представлял себе, что чувствует Октавиан. Тело никогда меня не подводило, и, если я мог на что-то рассчитывать в этом непредсказуемом мире, то исключительно на него.

А вот Октавиан умирал, во всяком случае, мне так казалось. И это была вовсе не та быстрая смерть воина, которая неотступно следовала за мной. Медленная, мучительная, какая-то женская — эта смерть приводила меня в трепет. Болезнь пожирала его изнутри и делала слабым, он мучился и истаивал, боли без видимой причины терзали его тело, а жар подтачивал разум.

Впрочем, Октавиан справлялся с собой более чем достойно.

И все-таки, когда он уехал, я испытал большое облегчение.

Я сказал Антиллу:

— Теперь мы с тобой будем делать все по нашим правилам, малыш.

— А какие наши правила? — спросил Антилл с готовностью.

— Они касаются денег. Очень-очень много денег — вот что мы с тобой будем делать.

Помимо моих планов, оставались еще насущные вещи: плата солдатам за кампанию против Брута и Кассия, вливания в опустошенный очередной гражданской войной Рим. Короче говоря, деньги — вот вокруг чего все крутится. Кроме того, отдельная печаль всего предприятия состояла в том, что это не мои аппетиты вдруг стали еще более непомерными, а таковы были неотступные требования реальности.

Однако за этими требованиями не стоило забывать своих друзей. Греческие области, которые до самого конца отказывались поддерживать Брута и Кассия, а, бывало, и упорно сражались с ними, я полностью освободил от уплаты дани, что, впрочем, сделало лишь более насущной необходимость ободрать остальных, греков-трусов и греков-предателей.

Но ты же знаешь греков, Луций! Знаешь, как они меня очаровывают! Как они вообще всех очаровывают! Они ушлые, хитрые, жадные, но в то же время столь милые и столь гостеприимные, с ними сложно совладать.

В общем, мне было весьма сложно стребовать с них все до последнего медяка. Вначале я делал им поблажки, потому как они, бедняжки, не имели возможности выплатить мне все, а потом оказалось, как-то само собой, что срок выдачи дани и вовсе с года увеличился до двух.

В конце концов, я смирился с тем, что греков мне не причесать и решил разжиться за счет сирийцев и прочих людей Востока, не способных вызвать в моей душе столь теплые чувства.

Греки вили из меня веревки. Но, чтобы соответствовать великому греческому духу, я и сам стал, как бы это сказать, несколько серьезнее, что ли?

Отчасти я хотел произвести на них впечатление. Если римляне знали меня, как беспутнейшего человека в Республике, а, может, и во всем мире, то греки, если и располагали какими-то такими сведениями, не имели резона полностью им доверять, а я старался не подтверждать слухи.

Мне хотелось сыграть мудрого, дружелюбного и снисходительного правителя, каким я, разумеется, никогда не был и быть не мог.

Но сам греческий воздух, казалось, действовал на меня благотворно.

Смею надеяться, я даже кое-что для греков сделал. Может быть, они помянут меня добрым словом. И хотя известна неблагодарность греков к нам, римлянам, может, в моем случае они сделают исключение.

Тем более, знаешь что, мне хотелось затмить своей добродетелью злую славу дядьки. Гая Антония Гибриду и до сих пор, уж столько лет спустя, поминали в Греции не теми словами, которые подобают в приличном обществе образованных людей. А я хотел быть лучше.

Разве не чудо?

Кроме того, в этом стремлении меня поддерживал сын. Я мог отправить его домой, к Фульвии, но предпочел показать ему мир. И его присутствие тоже действовало на меня благотворно. Хотелось подавать хороший пример собственному отпрыску.

Пройдет столь мало времени, прежде чем он вырастет, и уже не будет нуждаться в своем отце, чтобы познавать мир вокруг. Тогда он продолжит свою жизнь самостоятельно и будет делать собственные ошибки, меньше или больше моих.

У родителей есть так мало времени, чтобы повлиять на ребенка. Так мало времени, чтобы быть значимыми.

Я решил во что бы то ни стало продемонстрировать Антиллу хороший пример. Такой, чтобы Антилл мог руководствоваться им в последующей жизни без страха захлебнуться в собственной блевотине.

Вот кто был приличным человеком в то время. Будь ты со мной, у тебя был бы повод гордиться. Я предпринял в Греции ряд истинно народных начинаний, даже забацал большую стройку по поводу реставрации храма Аполлона в Дельфах.

С греками я держался спокойно и по-доброму, никоим образом не демонстрируя своих исконных пороков и стараясь примирить их с данью, которую следует заплатить. Продемонстрировал и мягкость, и терпение, причем больше всего — в Афинах.

О, Афины, особый для меня город. Он очаровал меня сразу же, вот этой своей высоколобой ученостью, и историей, которой он дышал, и совершенно особенным ощущением ясности взора и приветливости мира, не знаю, как объяснить. В Афинах мне едва ли хотелось пить, во всяком случае, не более, чем пили мои спутники. Я не был и так жутко голоден, как обычно. Будто бы какая-то мучительная, тяжкая дыра в моем сердце временно залаталась, и мне больше не нужно было сбрасывать в нее бесконечные подаяния из реального мира, чтобы забить ее хоть чем-нибудь и хоть как-нибудь.

Афины, целительный город. За волшебный эффект, который они оказали на меня, я даже несколько расширил их территорию. Пусть в мире будет больше Афин. Хорошее же начинание?

Афиняне так полюбили меня, что во второй мой приезд, когда я вошел в город уже Новым Дионисом, позволили мне сочетаться браком с их богиней Афиной. Вернее, мы были помолвлены, однако из наших отношений ничего не вышло — я запросил за невесту слишком большое приданое. Но разве нельзя меня понять? Если уж тебе в руки отдают такую достойную женщину, неужто не стыдно взять ее бесприданницей?

— Зря ты не сочетался с Афиной, — говорила моя детка. — Быть может, глупый бычок, ты стал бы умнее.

Ну да ладно, эта анекдотическая история случилась позже. А первый мой приезд в Афины был абсолютно безоблачным, люди любили меня за щедрость, за добродушие и за то, что я не говорил с ними надменно, как римский властитель, а старался быть ближе к греческой культуре и окунуться в их жизнь.