Дария Беляева – Марк Антоний (страница 139)

А потом случилось то, чего я от этого сдержанного, добродушного лицедея никак не ожидал.

Он дал волю свой ярости, которая, надо признаться, вызвала у меня уважение, хотя результатом этой вспышки я доволен не был.

Октавиан медленно склонил голову набок, а потом стремительно, невероятно стремительно, как для его состояния, выхватил меч и отсек голову Бруту. Нет, голову он отсек не сразу.

Это тяжело, когда плоть уж схватилась смертным морозцем. Куда тяжелее, чем резать живое и гибкое. Можно было остановить его после первого удара, но Октавиан рубанул так яростно, что шея Брута уже не представляла собой ничего осмысленного. Я подумал, что хуже не будет, если он уж совсем башку отхреначит.

Тем более, я видал много отрезанных голов в своей жизни. А были и те головы, которых я не видал, но они впечатлили меня, к примеру, голова Куриона.

В любом случае, не самая страшная вещь — отрезанная голова. Антилл от удивления не издал ни звука. Октавиан продолжал ожесточенно рубить шею Брута и, наконец, справился. Отделив голову от тела, он согнулся пополам в приступе неведомой боли.

Октавиан с трудом выпрямился, а потом сказал:

— Голову я хочу отправить в Рим. Пусть ее бросят к ногам статуи Цезаря. Это будет правильнее всего. С телом делай, что пожелаешь.

— Справедливо, коллега-триумвир, — сказал я. — Но что мы отправим Лепиду?

Октавиан сказал:

— Не время для шуток.

Он едва не упал, но друзья поддержали его. Я посмотрел на Антилла. У него было удивленное, напуганное лицо. Скорее Антилла испугал, впрочем, Октавиан с его невероятной решительностью, нежели вид изуродованного тела.

Я увидел, что на щеку Антилла налип кусочек плоти. Я стряхнул эту плоть, плюнул на палец и принялся тереть Антиллу щеку.

— Радость моя, — сказал я. — Ну что такое? Ты везде изгваздаешься. Что за человечек?

Октавиан велел положить голову в ларец и принести в его шатер. Очень понятное мне чувство, хоть и не думаю, что Октавиан хоть раз достал ее.

Кстати, судьба есть судьба. Тот корабль, на котором перевозили в Рим голову Брута, утонул. Так и не суждено было убийце встретиться с убитым. Думаю, душа Брута просто не могла этого допустить, и для него было лучше сгинуть в пучине, чем оказаться у ног тирана.

Вот она какая, эта история.

А той ночью мне снился Цезарь, как я и хотел. Он не был настолько реален, как Публий в том моем сне, но все-таки лучше, чем ничего.

Помню, мы сидели у него дома, и мимо ходила Кальпурния. Почему-то она плакала. Цезарь не пил вина и ничего не ел, я же, как всегда, наедался до неприличия.

Я спросил его, облизываясь:

— Цезарь, мы закончили?

Цезарь смотрел на меня. Мимо нас тенью проскользнула Кальпурния, я услышал ее плач, но будто бы очень далеко.

Я спросил еще раз:

— Ну это все?

Цезарь улыбнулся. Очень по-своему, совершенно так, как я это помнил.

Он сказал:

— Нет.

Я спросил:

— Но почему, Цезарь? Почему это никак не закончится?

Он сказал:

— Это и есть жизнь, Антоний.

— Но разве нельзя, чтобы все любили меня?

— Нет, — сказал Цезарь. — Это статистически невозможно.

— Но почему плачет Кальпурния?

— Потому что она все знает.

Кто все знает, тот плачет громче и чаще всех.

Я посмотрел на свою тарелку, и она была пуста.

— Давным-давно, — сказал Цезарь. — Я очень любил все знать наперед. Теперь я понимаю, что это ошибка, думать, что ты можешь предсказать ход событий. Время хитрее нас. Единственный совет, который я мог бы дать тебе, будет таков: наслаждайся тем, что происходит с тобой сейчас.

— Это я умею.

— И не планируй ничего надолго. В этом была моя главная и единственная ошибка.

Я спросил:

— Ты ненавидишь меня?

— Я всегда гордился тобой, — ответил Цезарь. — Ты должен помогать Октавию и быть с ним рядом. Тогда отечество однажды отблагодарит тебя.

— Но я его ненавижу!

Цезарь помолчал. Он пододвинул мне свою тарелку, мол, ешь, Антоний.

— Ты ненавидишь не его, — сказал Цезарь. — Ты ненавидишь себя самого. За то, что я предпочел Гая Октавия Фурина Марку Антонию. Ты бы хотел ненавидеть меня, но ты не можешь. И все-таки, дай себе труд его понять.

— Труд, — фыркнул я. — Какой такой труд его понять?

Кальпурния все ходила мимо нас, закрыв лицо руками. Я вдруг подумал, нет, даже понял, что ее лицо изуродовано.

И подумал, что Кальпурния здесь — это Республика. Она плачет и прижимает руки к окровавленному лицу.

На том я и проснулся. Уже близок был рассвет, я это чувствовал. Мне захотелось пойти и проверить, как там Антилл с Поликсеной, все ли у него в порядке.

Мы так мало живем и так внезапно умираем. Надо бы ценить тех, кто у нас есть. А то обернешься, бац, и все умерли.

Тогда я пошел к Антиллу и зачем-то рассказал ему про его брата, рожденного и умершего спустя всего неделю жизни. Зачем? Ты знаешь, больных детей никто обычно не выхаживает, и нет особенного ужаса в том, что слабый ребенок умер, потому что такова судьба его, родиться и сразу же исчезнуть, такова жизнь.

И все-таки я зачем-то рассказал. Антилл слушал внимательно. Он спросил:

— Мой брат умер, как дядя Брут?

— Да, — сказал я. — Как дядя Брут, и как отцы Клодии, Клодия и Куриона, и как твоя дядя Гай, и как твой дедушка.

— И как Цезарь?

— И как Цезарь, — сказал я. — Все умирают одинаково.

Тогда Антилл спросил меня:

— А ты умрешь?

Рядом с ним храпели девчонки, уставшие за ночь работы, и я старался говорить тихо.

— Да, — сказал я. — Я умру. Но это будет очень нескоро. Ты вырастешь, станешь большим и сильным, и тогда я умру. А ты станешь похож на меня.

— А я умру?

— Да, — сказал я после еще одной небольшой паузы. — И ты тоже.

Антилл задумался. Особенного страха на его личике не отразилось. Он не до конца понимал, что такое смерть, и не видел в ней ничего такого уж чудовищного.

Скорее его волновало расставание со мной.