Дария Беляева – Марк Антоний (страница 138)

Легче умирать, впитав взглядом некоторую красоту, во всяком случае, так мне кажется. Что ты думаешь об этом, милый друг? Заслуживал ли Гай лучшего?

Мне стало стыдно. Он был сложным человеком, и я был привязан к Гаю меньше, чем к тебе, мы меньше общались, я хуже понимал его. И вдруг — его нет, и ничего не изменишь, это расстояние между нами больше не сократишь.

Вот такая была жизнь, вот такая была семья.

Что сказал бы Гай? Думаю, он сказал бы не распускать сопли. Ты сам его знаешь. И он всегда считал меня излишне сентиментальным.

Я сказал:

— Гортал, подойди сюда.

Он, кажется, секунду раздумывал, имеет ли смысл выполнять какие-либо приказы. Но все-таки подошел. Я взял его за плечи.

— Нет. Вот сюда встань. Так удобнее. Нам обоим.

Гортал посмотрел на меня. Глаза ребенка. У людей, которые скоро умрут, глаза детей. Я это начал замечать с того момента, с того дня.

Я достал свой меч, глянул на отражение в лезвии — мы с Горталом были одинаково нечеткими.

Хотелось сказать: я казню тебя здесь, хотя ты и не предоставил моему брату милости умереть в хорошем месте.

Но я просто всадил меч Горталу в живот, крепко прижимая его к себе. Всадил далеко, так, что даже рукоять почти вошла в рану. Точно с таким же рвением, точно так же, продираясь сквозь сопротивление плоти, Гай убил когда-то мою собаку.

Теперь я понимал, почему ему это понравилось. От такой смерти есть ощущение хорошо сделанной работы. Гортал смотрел на меня, может, проклинал. Кровь пузырилась на его губах, а я все заталкивал меч, дальше и дальше, словно собирался вытащить его с другой стороны.

Вытянув меч, я оросил могилу Гая потоком крови. Все как он любил, кровожадный братик.

Я держал Гортала, пока живая плоть в моих руках не превратилась в мертвую.

Потом я бросил его на могилу, залитую кровью.

— Что делать с телом, господин? — спросил Эрот. Я наклонился, потрогал красную землю, надавил на нее рукой, и она легко поддалась.

— Не знаю, — сказал я. — Что-нибудь. Не могу думать. Распорядись вытащить урну. Гай будет спать дома.

Наверное, столько крови полезно для смоковницы. Это должно было напитать ее, чтобы она выросла еще крупнее и еще сильнее, и давала бы еще больше сладких плодов. И тогда дети будут пробегать здесь чаще ради этих плодов. И смотреть на камень, под которым уже нет нашего Гая.

Но главное, о, он любил такого рода зрелища и, наверное, был крайне доволен. Я хотел, чтобы это все случилось для него.

Когда мы вернулись в лагерь с телом Брута, я повелел привести мне Антилла.

Я взял его с собой, как он и просил, хотя ему было только четыре года, и хотя Фульвия была против.

— Маленький убийца должен привыкать, — сказал я. — Пусть увидит, как воюют мужчины.

Антилл обожал меня и готов был отправиться за папенькой хоть на край света. Впрочем, в основном, я оставлял Антилла на попечении солдатских шлюх, крайне заботливых и веселых девчонок, чье общество ему явно нравилось. Тоже хорошо. Растет мужчиной.

Шлюхи баловали его нещадно и дарили ему подарки, каждая думала о своих собственных детях, должно быть. Или о детях, которые могли бы у них быть.

Октавиан, кстати говоря, как-то сказал мне по этому поводу:

— Здесь не место для ребенка. Не стоит брать на войну детей.

— Правда? — спросил я.

Октавиан не показал этого, но я был уверен, что моя игла впилась куда надо. Во всяком случае, об Антилле он больше не упоминал.

Я был одержим идеей чему-нибудь его научить, но быстро увлекся и совсем забыл о том, что собирался преподать Антиллу какой-нибудь мудрый урок. А тут вот вспомнил.

Антилла мне привела вольноотпущенница Поликсена, веселая носатая брюнетка, с которой мы частенько проводили вместе время. Она прикипела к Антиллу всем сердцем. Я даже как-то спросил ее, почему, и она ответила, что когда-то потеряла малыша примерно этого возраста.

Я взял Антилла на руки и подошел с ним к телу Брута, прикрытому моим пурпурным плащом.

— Посмотри, Антилл, вот что случается с человеком, когда он умирает.

Я стянул с Брута плащ и продемонстрировал сыну мертвое окоченевшее тело.

— Он умер.

— Как дядя с головой?

— Как дядя без головы, — сказал я с улыбкой. — Это был Марк Юний Брут, достойный человек и потомок очень достойного человека. Он убил самого лучшего правителя за всю историю Рима.

— Почему? — спросил Антилл.

Я помедлил. На этот вопрос у меня не было окончательного ответа.

— Потому, что он считал: так правильно.

— А почему он так считал?

— В том-то и дело, малыш, мы никогда не узнаем, почему.

Антилл потянулся ручкой к своей золотой булле, обхватил ее. Он смотрел на Брута с любопытством и почти без страха.

— Мы не узнаем, почему, ведь этот человек теперь никогда не заговорит.

— Никогда-никогда? — спросил Антилл.

— Да. Он навеки уснул. Его больше нет. Мы никогда не сможем узнать, о чем он думал тогда, во всяком случае, от него самого. Исчезла жизнь. Ты должен помнить, что она — драгоценна. Даже когда ты сам будешь отнимать ее.

Тут я заплакал. Но не из-за Брута, а из-за брата. Антилл принялся вытирать мне слезы.

— Все хорошо, малыш, — сказал я.

— Папа, только не печалься, что дядя умер.

— Да, — сказал я. — Печалиться никогда не нужно. Наоборот, нужно всегда быть сильным и идти дальше, принимая мир таким, каков он есть. Так говорил мне мой отчим.

— Ты так расстроился из-за дяди, — сказал Антилл задумчиво. — А я думал, вы играете в разных командах.

— Да, — сказал я. — Мы играли в разных командах. А вечером мы с тобой сходим на могилу к дяде Гаю.

Я подозвал одного из своих вольноотпущенников и сказал:

— Ты позаботишься о погребении Брута. Слышишь, Антилл? Брут когда-то убил твоего дядю, но позволил ему лежать в красивом месте. Теперь мы должны сделать то же самое для Брута.

Я дал этому парню денег на благовония, на изготовление урны и на все сопутствующие расходы, однако сукин этот сын не только прогулял половину суммы, но и не сжег вместе с Брутом красный плащ, который я отдал в дар мертвому. Когда я узнал об этом, то, естественно, казнил мудачка сразу же.

Я тут пытался, видишь ли, привить своему сыну уважение к врагу.

Но тот злосчастный вольноотпущенник, пожалуй, испортил все даже меньше, чем Октавиан.

Знаешь, что случилось дальше? Представление века!

Из своего шатра выбрался, шатаясь, Октавиан. В военной форме, с мечом, бледный смертельно, с каким-то желтым, трупным оттенком, и с такими синяками под глазами, что казалось, будто его ударили по голове, и вся кровь стекла в мешки под глазами.

Он едва шел, его поддерживали Агриппа и второй дружочек, как бишь его там. Октавиан весь дрожал, и, когда он встал рядом, я ощутил жар, исходящий от него — жар настоящей лихорадки, без шуток.

Он приоткрыл рот, но из него вырвался только стон. Тогда Октавиан ударил себя по правой щеке.

— Антоний, — сказал он. — Почему ты не сообщил мне, что вы привезли Брута?

— Я думал, ты болен, — сказал я и, помолчав, добавил:

— И сейчас так думаю.

Октавиан прикрыл глаза. Мне показалось, он сейчас упадет.