Дария Беляева – Марк Антоний (страница 103)

Я хочу заверить тебя в моей любви и дружбе, и в том, что я испытываю стыд за свое поведение. Я повел себя безответственно, как это со мной часто бывает, и подвел тебя, что заставляет меня сокрушаться до сих пор. Но, думаю, ты хочешь от меня вовсе не моих извинений. Расскажу тебе, как мои дела, разреши, однако, уточнить, не могу ли я помочь тебе в чем либо, я был бы рад выехать, тем более, до меня дошли слухи, что сыновья Помпея сбежали в Испанию и, без сомнения, продолжат доставлять тебе головную боль.

Теперь к делам ныне творящимся: у великолепного Марка Антония все хорошо. У меня родился сын, это ты знаешь. Я крайне волновался, но все прошло успешно: мальчик здоров, бодр и, судя по всему, весьма общителен. В целом, супружеская жизнь в ее виде, изначально задуманном, оказалось не такой скучной, как я предполагал. Наверное, дело в любви. У нас здесь хорошо, свежо, тепло и приятно — весна разгорается жаркая. В саду поют птицы, я знаю, ты любишь эти звуки и скучаешь по ним на чужбине. Римские птицы, возвещу тебе, вполне в голосе, услышав их, ты не разочаруешься. Купили новую повариху, она жарит молоко с мукой и медом, получается странно, но вкусно, кроме того, она, наконец, умеет готовить легкие, а это умение редко среди людей столь же, сколь и умение быть честным.

Сама моя жизнь вертится вокруг стола и ложа, однако вино почти исключено из уравнения. Вместо того, чтобы напиваться, я много тренируюсь и много сплю. Не скажу, что эта жизнь мне подходит, однако должны быть и такие периоды. Благодаря им мы больше ценим приключения и радости службы. Не могу написать много, слишком не терпится отправить тебе письмо и получить ответ. В следующий раз напишу куда больше и скучнее.

Твой друг,

Марк Антоний."

Вот так вот, брат мой, Луций. Вернувшись в столицу после африканской компании, Цезарь не нашел для меня достаточно времени, чтобы поговорить лично, у него было весьма много мороки с грандиозными триумфами (разумеется, не по поводу победы над римлянами, нет, выходило, что Цезарь воевал против всех других, но не против римлян), а вскоре он выехал в Испанию, тоже без меня.

Я было расстроился, подумал, что вновь оказался в немилости, однако Цезарь продолжал со мной активную дружескую переписку. Меня не оставляло ощущение, что Цезарь наблюдает за мной, что на самом деле он рядом и смотрит за каждым моим шагом. Может, ждет чего-то, а, может, просто хочет меня изучить.

Но правда была и в том, что я просто скучал по нему. Многие говорят, что я стоял за неудачным покушением на Цезаря, я, обиженный и оскорбленный, попавший в немилость. Это неправда, и я клянусь в этом всеми богами, имена которых знаю, и теми, что пребывают под пологом неизвестности. Уверяю тебя, я искренне любил Цезаря даже тогда, когда он был во мне разочарован. А возможно тогда я любил его особенно.

Может, Цезарь пытался выяснить степень моей причастности к тому случаю, однако я так не думаю. Больше я склоняюсь к мысли о том, что он с самого начала знал о моей непричастности, потому что в этой жизни он знал почти все, а меня, натуру не слишком сложную, и вовсе читал как открытую книгу.

Так вот, что бы ни желал выяснить обо мне Цезарь, он выяснил это к концу испанской компании, потому как последнее его письмо было таково:

"Марк Антоний, дорогой друг, я хотел бы, чтобы ты выехал мне навстречу заранее. С нетерпением жду шанса рассказать тебе, наконец, обо всем, что творилось в Испании, это была интересная и яркая кампания. Кроме того, мне хотелось бы, чтобы ты присоединился ко мне во время моего проезда по Италии. Я хочу, чтобы ты сидел в колеснице рядом со мной в знак многих твоих побед и моей признательности тебе.

Твой друг,

Гай Юлий Цезарь."

Кстати говоря, Октавиан тоже сидел в той колеснице, позади нас. Знал ли Цезарь уже тогда, кому он оставит свое имя и дело? Думаю, да.

Но не суть, главное, что я немедленно выдвинулся Цезарю навстречу. С этим связан один забавный случай. Стоило только выехать, как прошел слух о смерти Цезаря, и о том, что мы мчимся прямиком к гибели от руки Секста Помпея.

Разумеется, меньше всего на свете я хотел вот так вот встретиться с Секстом Помпеем, виллу которого я так безбожно эксплуатировал. Со мной у него, пожалуй, были особые счеты. Будучи неподготовленными дать отпор врагу, мы, сторонники Цезаря, повернули обратно. Уже вблизи Рима нас застала новая весть — слухи о приближении Секста Помпея неверны, Цезарь жив и ожидает нас. Однако, перед тем, как двинуться обратно, я решил заскочить домой.

Раз уж я поклялся пережить Фульвию, мне захотелось узнать, будет ли она горевать о великолепном Марке Антонии так же сильно, как о его друзьях. Переодевшись в раба и закрывши голову капюшоном, я подговорил привратника подыграть мне и сказать Фульвии, что ей пришло письмо от ее любимого и великолепного мужа (не употребляя эти эпитеты, конечно, а то все сразу стало бы ясным, как день).

Было темно, и Фульвия вышла, закутавшись в платок, она выхватила у меня письмо, даже не взглянув в мою сторону (Фульвия никогда не удостаивала рабов вниманием, на то и был расчет).

В письме, разумеется, были заверения в моей искренней любви и сообщение о тяжелом ранении, которое я получил, и, если Фульвия читает это письмо, значит все закончилось для меня неблагополучно.

Я стоял, в надежде увидеть то, что хотят увидеть все дети на свете: как родные будут скорбеть о них и лить горькие слезы.

Моя детская мечта исполнилась вполне, и я не разочаровался, даже наоборот, испугался столь бурной реакции. Хотя, по правде говоря, ее стоило ожидать.

Фульвия запрокинула голову и заорала, словно фурия, в самое темное небо, издала она вой столь истошный, что сонные птицы слетели с ветвей. Вопль был совершенно звериный, я даже удивился, как он такой сумел вырваться из вполне человеческой глотки моей возлюбленной.

— Фульвия! Фульвия!

Я притянул ее к себе и поцеловал. Сначала она опешила, не сообразив, что происходит, потом сдернула капюшон с моей головы и заверещала:

— Ах ты урод, блядь, гондон ебаный, ты оборзел, урод, я тебе кишки выгрызу, уебок!

Она принялась колотить меня своими маленькими, слабыми, бледными ручками в веснушках, а я прижимал ее к себе и пытался заткнуть ей рот.

— Да успокойся, успокойся! Это шутка!

— За такие шутки я тебе ночью голову разобью, когда ты заснешь! Мозгов у тебя все равно ноль, хоть посмотрю, что в черепной коробке у тебя, мразь ты и паскуда, Антоний!

— Какая ты буйная!

Фульвия больно наступила мне на ногу.

— Ты зато тихий. Психопат ты нахуй, Антоний! Съебись отсюда, не могу тебя видеть!

Глаза у нее были сухие, но яркие, Фульвия никогда не плакала, только выла и верещала, но тут глаза ее блестели от обиды.

Долго же я не мог с ней помириться. И до сих пор так стыдно, Луций, ты не представляешь.

Но приятно. Все бы отдал, чтобы посмотреть, как меня будут оплакивать. И останется ли хоть кто-нибудь, кто это сделает.

Ну все, семейные шутки в сторону, давай-ка перейдем к вкусностям. Фульвия была абсолютно права, с помощь меня, несколько нелепого, открытого и очень неоднозначного, Цезарь опробовал кое-какую важную политическую мысль.

Незадолго до Луперкалий Цезарь пригласил меня к себе. Он все время был занят, и на столь личную аудиенцию с ним я не мог и рассчитывать. Обычно Цезарь приглашал меня вместе с кем-нибудь еще, минимум три человека, максимум пятеро, всегда из одного круга, всегда знающие ровно одинаковое количество важных вещей.

Так Цезарь экономил время, разделяя своих сторонников на кружки, в каждом из которых звучали свои темы и преобладали свои волнения.

Я понимал эту его особенность и знал, что она вызвана недостатком времени (мало кто любил так обстоятельно пообщаться, как Цезарь, и он вынужден был отказывать себе в этом удовольствии), но все равно скучал по Галлии и по разговорам, которые мы вели там, посреди огня войны, столь спокойным и ясным, что эти разговоры до сих пор кажутся мне самым правильным, что я сотворил в своей жизни.

А тут вот, представляешь, милый друг, он пригласил меня, и мы были вдвоем, после простого и вкусного ужина Цезарь налил мне вина и спросил:

— Антоний, как по-твоему, что такое история?

— Ну, — сказал я. — История это последовательность определенных событий. Их цепь. Цепь событий, которые привели к настоящему моменту. В ней есть причины, почему настоящий момент именно такой.

— Да, — сказал Цезарь. — Безусловно. А что в истории ценно?

Он очень следил за тем, сколько я пью вина, и под этим взглядом я отставил кубок.

— Победы, — сказал я. — Победители.

Цезарь засмеялся. Добродушно, как он умел, и в то же время прохладно. Всегда казалось, будто подул свежий, но северный ветерок.

— Победители, — задумчиво повторил Цезарь. — Многих привлекают победители. Это очень просто. Но проигравших, я так думаю, во всяком случае, надо ценить не меньше, чем победителей. Проигравшие дают нам уроки. Не только уроки милосердия, но и возможность извлечь знания из их падения. Победитель, что ж, он победил не без причины. Но куда интереснее и полезнее знать, почему проиграл проигравший. Что было фатальным? Какую он допустил ошибку? Только милосердный и чуткий взгляд на проигравших может позволить нам это понять.