Дарина Стрельченко – Куклолов (страница 47)

Я отпрыгнул, врезался в вешалку и повалил её вместе с лавиной шляп и пальто.

– Нет. Я не отдам Беллу! – с болью, с искренним отчаянием взвыла Венкерова. К шее у неё прилила кровь, щёки раздулись, кожа натянулась, сделав лицо похожим на маску. В прорезях глаз сверкали огоньки – как в морской пучине.

– Где она? – брезгливо, властно спросил я.

– Нет! Нет! Нет! – заорала старуха, подскакивая к дверям в комнату и растопыривая руки. – Я не буду продавать её! Не забирайте! Нет! Нет!

Меня окатило горячей волной; одновременно пошли мурашки, и в горло вполз взрывной холод, делающий голос ледяным и звонким, – тот самый холод, который я почувствовал, когда узнал, что отец истратил предназначенное на мамины лекарства.

А ведь я хотел помочь этой бабке. Я считал это свой расплатой. Нашей с отцом расплатой. Его поступок убил маму, но я, я куплю куклу у этой сумасшедшей Александры, и на полученные деньги она сможет купить лекарства, нужные ей. Мама умерла из-за Изольды, но благодаря Арабелле выживет Венкерова – и в этом был высший смысл, план, план выверенный, стальной и изящный, как линии небоскрёба. Мы часто не видим его за облаками, но он есть, и он ведёт нас в глубоком мраке жизни. Сейчас облака разошлись, я видел его кусок – с куклами и лекарствами, – и готов был добровольно стать его воплощением, его частью…

Но Венкерова рушила всё. Стояла, раскинув руки, беспомощная, красная, готовая биться насмерть.

Что ж. Я тоже готов.

Я сделал шаг, и в голове зазвенел гонг: я прикоснулся к страху, к самому нутру страха, хотя это была всего лишь слетевшая с её ноги стоптанная домашняя туфля. За нитяной, унизанной бусинами занавеской я видел очертания Арабеллы, слышал её возбуждённое дыхание и зов. И мне хотелось развернуться и убежать. И укрыться от этого страха навсегда, навсегда, навсегда, до самой смерти.

Ужас поднялся к горлу, сдавил, сузил зрение до двух цветных точек, выключил звук. Только ужас. Только сведшая пальцы судорога. Только тяжесть рюкзака с куклами и пачками купюр, пригибавшая, прибивавшая к земле.

– Отойдите, – велел кто-то, и я понял, что это я, только когда подошёл к проходу в комнату и сдвинул визжащую Венкерову. Она рухнула набок, видимо, в полуобмороке. Она больше не хрипела, не просила, не плакала – тонко выла на одной ноте, не сводя с меня глаз, пока я шёл по комнате, распахивал звенящее стекло дверцы, касался моей русалки.

Моей. Моей!

Пальцы укололо теплом. В лицо ударило жаром. Мне стало больно, больно, как будто ожог кипятком умножили на десять, окатили меня с ног до головы. Я взялся за Арабеллу, как за оголённый провод. Но после провода не выживают. Я выжил. Я вытерпел брызнувшие из глаз искры, взрыв за переносицей, резкий рвотный позыв… Я вытерпел, я схватил куклу, прижал её к груди, ловя взволнованный перестук. Так-тики-так. Так-тики-так. Не только моё сердце. Её тоже.

Моя. Моя!

– Моя дорогая, – шепнул я пересохшими губами. Голоса не было. Я накрыл русалку полой пальто и бросился в коридор, зная, что уходить нужно как можно скорей. Не потому, что Венкерова может вызвать полицию – о, да разве может кто-то меня остановить! – а потому, что воздуха оставалось всё меньше. Воздух уходил из этого дома вместе с Арабеллой, уменьшался пропорционально тому, как увеличивалось то время, которое Венкерова уже не была хозяйкой куклы.

– Не пущу! – заверещала старуха. Страшная, скрюченная старуха с прожилками в глазах, с обломанными ногтями и жидкими, налепленными на скальп прядями. Парик упал; юбка и кофта болтались тряпками, могильной обёрткой.

Я прыгнул, рванулся – и старуха перехватила меня у двери, вцепилась в лицо, принялась лупцевать по груди сухими железными рёбрами ладоней.

Глаза слепил мутный багровый светильник.

Голос прорезался.

– Отстань! – отчаянно закричал я.

– Отда-ай! – истошно вторила она.

И тогда я своими глазами увидел, что́ происходит с хозяином, расстающимся с куклой.

Это же случится со мной. Нет! Не случится!

Нет. Случится, если я буду недостаточно хитёр, хладнокровен и осторожен.

Я могу оставить ей Арабеллу. Я могу убежать.

Нет! Мне уже не сойти с дороги. Мне бессмысленно и поздно бояться!

Я локтем толкнул старуху в лицо, задёргал дверную ручку, но Венкерова успела запереть замок, и дверь не поддавалась.

– Не уйдёшь, – ползая по полу, шаря в воздухе, шипела она. – Не уйдёш-шь!

Мысль, эхо мысли о том, что если кукол отнимут, то мне придётся в четыре, в пять раз хуже, чем ей, мелькнула, поселив в теле сдавивший ужас. Не страх – что-то хуже, что-то глубже, что-то плотней и ближе…

Мир расплылся красными и чёрными пятнами. Я не хотел, но представил, что кукол нет. Мне показалось, меня зарывают живьём.

– Пусти! Пусти! Пусти!

– Не уйдёшь! – исступленно твердила старуха, ползая, шарясь, хватая меня за ноги. Я локтем прижимал к боку рюкзак, крепко держал под курткой Арабеллу, свободной рукой воевал с замком. Параллельно приходилось бороться с парализующим страхом и уворачиваться от подползавшей старухи. Я делал всё это, а мозг неумолимо фантазировал, предполагал, пророчил… Под крики Венкеровой, под скрип двери и частое, нездоровое дыхание кукол я лихорадочно размышлял, что прежде они вызывали только эйфорию, жажду, восторг. Теперь они показали вторую сторону медали. Безумие. Ужас.

Старуха подскочила, вцепилась мне в руку и высоко, пронзительно выкрикнула:

– Пусть умру! Беллочку не отдам!

И с невиданной, далеко не старческой силой потянула меня к полу.

Я вырвался; инерцией кинуло в сторону кухни. Удар о кухонную дверь вышиб из лёгких воздух. Я крутанулся, ловя равновесие, повалился на угол стола… Блеснул беззубый серебряный нож.

Я сунул Арабеллу в рюкзак, чтобы освободить руки. Схватил нож. Выбежал в тесную прихожую. Венкерова уже стояла на ногах; её грудь вздымалась. Волосы вздыбились нимбом вокруг головы. В глазах плескалось безумие.

– Мама. Мама, я боюсь, – ни с того ни с сего пробормотал я и взмахнул ножом.

Я с головой накрылся пыльным вонючим одеялом. Свет не проникал сквозь плотную шерсть. Я дышал ртом, хватая воздух кусками. При каждом толчке поезда в нос утыкался рюкзак. Больше с собой ничего не было. Рыдания рвались из горла, откуда-то из нутра, из желудка или лёгких, как кашель. Я хотел выхаркнуть их. Вышвырнуть из себя вместе с мыслью, что убил человека.

Меня не беспокоило, что будет дальше. Меня беспокоило – может быть, несколько часов, – что радость приобретения Арабеллы перекрывала то естественное чувство, которое должно приходить, если убиваешь безвинного. Сожаление? Страх? Стыд?.. Я так и не понял.

Я ведь убил. Убил, да? Текла кровь, тряслись морщинистые старушечьи щёки, и дыра рта, и две дыры глаз, обезумевшие, пустые…

…Несколько часов это действительно вызывало лёгкое беспокойство. Потом остался только ком внутри. Я уже даже не помнил, отчего чувствую себя так плохо. Поезд летел в Крапивинск, и я летел, стрелой, метелью, вместе с ним.

Я вынырнул из-под одеяла и сквозь узор на стекле заметил мелькнувший белый шар. Скорей даже, кляксу, – вспыхнула и пропала. Затем она вновь мелькнула, уже под вечер, когда я потягивал из поездной кружки крепчайший, кислый и горький чёрный чай.

Клякса-шар висел напротив моего окна всю ночь, отражаясь в пустом стакане, в металлическом поручне.

В коротком сне мне снился Безымянный. Шептал, что Венкерова будет мстить.

Да как она будет мстить, я вас умоляю. Всё. Всё.

Я погладил по волосам молчаливую Арабеллу. Куклы вообще были несколько молчаливы в этот день; возможно, ошеломлены встречей. Нас, людей, тоже ошеломляет, когда сбывается то, чего так долго ждёшь.

В вагон вошли четверо мужчин в кожанках; на миг я подумал, что это те самые, что в нынешнем месяце не дождались меня у «Спирали». Я сжал рюкзак руками и ногами.

Немного жаль, что чемодан и вещи остались в хостеле.

Не жаль.

В груди жгло. На смену рыданиям пришёл огонь.

Мужчины в кожанках ушли в тамбур, но я уже не помнил о них. Я знал, что этот уровень пройден. Для них я уже неуязвим. Хозяева Мельника и Звездочёта – вот враги, которые пока ещё могут нанести мне вред.

Но я положу этому конец.

Мелькнула мысль: может быть, отец думал так же? А ведь у него не вышло…

– У него было четыре куклы, – вслух произнёс я. – У меня – пять. Я смогу.

– Конечно, сможешь, – шепнул бестелесный шар, и я с облегчением прислонился к стеклу – охладить горячий лоб.

Глава 13. Отражение

– Привет.

Катя смотрела напряжённо, но явно старалась вести себя дружелюбно. Видимо, решила всё-таки проглотить то скомканное, злое расставание.

«Что-то в ней меня интересует».

Олег подумал так и фыркнул – до того приземлённым казалось всё это по сравнению с тем, что он сделал, с тем, что ещё предстояло. Всякий раз, как он думал об этом, о поисках Звездочёта, – сдавливало горло, и пальцы покалывало от предвкушения.

– Привет. Ну… Как ты тут?

Он совсем не хотел тратить время на реверансы, но держать Катю на своей стороне было необходимо. Позже он спрашивал себя, зачем поехал в Крапивинск, если мог бы сразу отправиться в Кавенецк. И находил только три ответа: два простых и один важный. Простые заключались в том, что перед новым путешествием следовало решить вопрос с наличкой по возможности дальше от Москвы и встретиться с Катей. Важный – в том, что нужно было забрать Мельника.