Дарина Стрельченко – Куклолов (страница 46)
Рюкзак с куклами раскалился, я дёрнулся, шагнул, взлетел к полке…
– Пьер… Пьер?
Олег отвернулся и холодно улыбнулся хозяйке.
– Удивительно красивая кукла. Какое лицо…
Венкерова громко сглотнула. Принялась икать. Поднос в её руках заходил ходуном, она кое-как установила его на стол, подошла и положила руку Олегу на плечо. Больно впилась пальцами.
– Это и есть величайшее моё сокровище, Пётр Олегович. Я не хотела её продавать. Я не хотела вам даже её показывать, только сегодня достала из… из тайника… О, Пьер…
Она снова залилась слезами, и он готов был заплакать вместе с ней – от близости куклы, от невозможности схватить её сей же миг. Спокойствие, Пьер. Спокойствие!
– Играй, Олежек.
Он не мог сказать, принадлежал этот шёпот Кабалету или отцу.
– Александра Юрьевна, давайте сядем. Вот так. Вот так…
Он бережно усадил её, опустился на корточки рядом, поглаживая старуху по руке, желая вцепиться ногтями, зубами в тощее запястье, в горло, разорвать, вырвать все эти тонко бьющиеся в морщинистой пергаментной коже жилки…
Спокойствие, Пьер!
Воздуха не хватало. Нос, рот, горло забивало вонью барахла. Севрский фарфор, японские цветы, венецианский стеклярус, все эти осколки чьих-то жизней – даже если они были подлинны до последнего атома, – были ничтожны, мелки, совершенно бессмысленны по сравнению с Арабеллой. А она притворялась равнодушной и неживой; она владела собой куда лучше своих хозяев – настоящей и будущего. Вернее – бывшей и настоящего.
Олег сжал свободную руку, сжимал до тех пор, пока ногти не впились в ладонь. Венкерова раскачивалась в кресле; её рука дрожала под его пальцами. Может быть, она что-то чувствовала.
Она икнула, он механическим голосом предложил воды. Она посмотрела широко распахнутыми глазами жертвы. Он ответил отрицающим взглядом палача.
– Давайте я налью шоколаду, – лихорадочно, пытаясь прогнать из тона страсть, приказал Олег.
– Нет. Н-нет, – испуганно, жалко прошептала старуха.
– Вы чем-то встревожены? – спросил он, понимая, что больше не может игнорировать её состояние.
Венкерова открыла рот и заговорила, не издавая ни звука, словно у неё вдруг выключили голос. Но Олег безошибочно прочёл по губам: Арабелла. Тело сотрясло крупной дрожью. Он вскочил.
– Нет, нет! – вскрикнула старуха, тянясь следом. Включили звук, надо же. – Не надо врача, Пьер… Я знаю, я плоха, очень плоха… Простой врач не поможет…
Он замер, огорошенный. О чём она говорит? Врач? При чём тут врач?
– Я очень плоха, Пьер, – захлёбываясь рыданиями, выговорила Венкерова. – Очень плоха… Вчера пришли результаты… Мне нужны огромные деньги, Петр Олегович. Я… продам Беллочку.
Из груди старухи вырвался вопль. Она потянула руки к безразлично сидящей кукле, хрипя, выскочила из кресла и схватилась за Арабеллу.
– Нет… Нет… Не-е-ет!
Её старческая сухая грудь ходила вверх-вниз под широкой шифоновой блузкой с большим аграфом. Венкерова, задыхаясь, шептала:
– Как я… Я умру без неё… И с нею тоже умру… Пётр, мне нужны деньги на операцию! Я продам вам Беллу!
Глаза Александры Юрьевны пылали. Зрачки расширились так, что заполонили радужку.
– Я продам Беллу во «Флаинг унд Паппс». Так скоро, как только можно устроить всё с такими деньгами… Мне нужен нотариус. Я дам вам контакты, Пётр. Обеспечьте всё. Мне начали сниться сны…
Старуха пылко прижала Арабеллу к груди. Олег едва подавил желание выхватить куклу. Внутри разгонялся гигантский поршень; он жал, подталкивая сердце к горлу, выжимая мысли и всякие приличия.
Олег держался.
Испытывая почти физическую боль, он помог старухе сесть. Она устроила Арабеллу на руках – так ребёнок сажает на колени большого пупса. Перламутровый, в синь, хвост куклы скрючился между обтянутых гофрированной юбкой старушечьих коленей. Олег заглотнул побольше воздуха, чтобы не закричать. Руки ходили ходуном.
– Мне начали сниться сны, – глядя в глаза своему отражению в полированной дверце шкафа, отчаянно повторила Венкерова. – Белла хочет уйти!
Слёзы катились из её глаз непрерывно, но старуха не щурилась и больше не вытирала лицо. Капли сползали по морщинам, как по протокам: уголки глаз, щёки, носогубная складка, дряблый покрасневший подбородок в крупных порах. Падали на голубую, в мелкий цветок блузку и расплывались тёмными кляксами.
– Я вызову врача…
– О нет, – выговорила Венкерова. – Нет. Устройте сделку как можно скорей. Я должна быть уверена: не будет никакого обмана. Я верю вам, Пьер. Но речь о Белле… И речь обо мне. Хотя не уверена, смогу ли жить без неё…
Старуха захлебнулась, умолкла, вздохнула так же глубоко и прерывисто, как сам Олег. Возможно, в её груди тоже ходил безжалостный тугой поршень.
Он в первые в жизни купил пива. Из открытой банки пахну́ло чем-то родным: тот самый противный, сладковатый запах, что исходил от отца.
Олег шёл, шатаясь, минуя перекрёстки и развязки, игнорируя прохожих и светофоры. С каждого плаката, с каждого билборда, объявления и афиши его преследовал надменный и царственный взгляд Арабеллы.
– Фальшивкой. Не. Расплатиться, – пиная снежный камушек, в такт ударам выговорил он. Зима растянулась в бесконечность; казалось, настоящей весны не будет никогда, время застряло в этом несвежем небе, в тающем снеге, в коричневой крупе на гребнях сугробов.
– Фальшивкой не расплатиться! – отчаянно повторил Олег.
Уж в деньгах Венкерова наверняка смыслит больше, чем в гербовых бумагах. Перевод на карту она не примет – да никакой карты у неё и нет. Фальшивые купюры наверняка распознает сразу; может, конечно, и не сразу, но тогда это должны быть фальшивки очень хорошего качества. Где их достать? Тем более, сроки поджимают. Если Венкерова умрёт – а что-то подсказывало, шептало, колосилось внутри неистребимым предчувствием: это случится, скоро! – Арабелла вместе с прочим имуществом бабки может отойти неведомо кому и куда. Нужно вызволять куклу сейчас. Что делать? Что делать?!
Мысли вились, бились. Но на самом деле всё было просто.
План оформился в голове, ещё когда Олег впервые встретил обречённый, испуганный взгляд Александры Юрьевны.
…Он улыбнулся незнакомой девушке, в которой на миг блеснуло то самое царственное выражение: тяжёлые веки, тёмное, пышное облако чуть вьющихся волос, застывшее изумрудное пламя в узких восточных глазах.
Он усмехнулся, нырнул в метро и поехал на вокзал. Если поторопится – окажется в Крапивинске уже к утру, как раз к тому времени, как открываются все конторы, которые нужны, чтобы продать квартиру.
Глава 12. Арабелла
– Александра Юрьевна, как вы сегодня?
В голосе – никакого бархата, никакой излишней благоговейности, деловитой обходительности прилежного юного служки из фешенебельного салона. Нет. Прочь всё это. Вон отстранённость и почтение, выкрутить на полную тревожность и осторожное сочувствие – но без унижения, без жалости. Забота. Искреннее сожаление и сострадание.
Играй, Олежек.
Старуха выглядела ещё лучше прежнего – в плане одежды и прочего. Но внутри…
Я не смог сдержаться, отшатнулся: такая безысходность глянула из её глаз. Воздух вокруг Венкеровой дышал усталостью, горячкой и страхом. Зрачки блестели, словно в глаза впрыснули белладонну.
– Я могу сделать что-то для вас?
Слова вырвались против воли. Я не хотел спрашивать ни о чём таком. Я собирался её обмануть, и это было как обмакивать нож в мёд. А она схватила меня за руку, вцепилась так, что хрустнули пальцы… Я чуть не закричал.
– Помогите мне достать денег. Я поняла. Я не отдам Беллу. Я умру тотчас, как её заберут. Без неё не жизнь. Где мне достать денег, Пьер?
Ошеломлённый, истерзанный срочной продажей квартиры, измученный тремя бессонными ночами, качкой в поезде, сбором документов, общением с покупателями, выселением проживавшей в квартире семьи, я не сразу понял, о чём она.
– Я не отдам? – медленно, вслушиваясь в каждый слог, повторил я.
– Нет! – отчаянно воскликнула старуха, ещё крепче сжимая моё запястье. – Нет!
Её голос поднялся почти до визга. У меня засвербело в затылке, а потом голову охватила тяжесть – горячая, густая, как плотная меховая шапка. Мне показалось, в прихожей кончился кислород. В этой квартире вообще было сложно дышать.
– Я принёс деньги, – деревянным голосом, по инерции проговорил я. Лицо застыло; всё снаружи застыло, на секунду я испугался, что окаменел и теперь заперт в теле, как в изощрённой, облегающей ловушке. Но дёрнулся глаз, потом щека, потом палец. Я стряхнул руку Венкеровой. Испуганно повторил: – Я принёс деньги! Я продал квартиру!
– Квартиру? – прохрипела старуха. – Какую квартиру? У вас есть деньги, Пьер? Отдайте мне! Я верну… всё верну… Я всё распродам… Я хочу жить. Жить!
– Так продайте мне Арабеллу! – крикнул я.
Глаза у Венкеровой полыхнули, она открыла рот и захлебнулась слюной, закашляла, брызгая и икая. Она шагнула ко мне вплотную, и я испугался, что она дотронется до меня. Она прокажённая. Ей суждено было умереть; хуже того, ей суждено было остаться без куклы. Если она дотронется – эта проказа, это проклятие падёт на меня.