Дарина Стрельченко – Куклолов (страница 49)

А ещё – понял он через несколько шагов, – его ведь вообще не должны были пускать в общагу. Но охранник ничего не сказал, усталая комендантша только кивнула в ответ на «здрасьте», а его комната стояла запертой и совершенно нетронутой.

Олег втянул пёстрый вокзальный воздух, перевёл дух и ускорил шаг – сзади догоняла большая компания с баулами и детьми, лучше успеть сесть вперёд них. Он уже почти добрался до своего вагона, когда зацепился взглядом за столб – массивный серый столб, к верхушке которого крепились тяжёлые провода, а на уровне глаз висели плакаты вроде «Не лезьте под поезд» и «Внимательно следите за детьми».

Но на этот раз кроме плакатов было кое-что ещё. Олег встал, и в спину ему врезался первый ребёнок из компании.

– Следите за детьми, – на автомате произнесли губы. Не вслух. Голос выключили опять. Со столба на Олега смотрело его собственное отражение. Изображение. Фотография с подписью: разыскивается. Олег Крылов.

– Чё-о-орт… – выдохнул он, нащупал в кармане паспорт и на железных ногах двинулся к вагону. Если его сейчас остановят…

Но его пропустили. И, сидя на своей боковушке, упёршись подбородком в рюкзак, Олег лихорадочно думал.

Если бы это был плакат полиции, если бы его действительно объявили в розыск, то дали бы знать по всем самолётам и поездам. Но поскольку его посадили в поезд… Значит, это что-то другое.

Плакат стоял в глазах. Очень похож на те, по которым действительно разыскивают людей: преступников или без вести пропавших. Но только на первый взгляд. Нужно было рассмотреть внимательней…

Он дёрнулся, но вместе с ним дёрнулся и поезд.

Олег сглотнул – в горле стояла сухость, которую не смогла прогнать и бутылка минералки, – и признался себе, что всё равно бы не вышел: слишком велика ставка, велик страх. Ему нужно, нужно во что бы то ни стало добраться до ярмарки.

Он совершенно не был уверен, что найдёт там Звездочёта. Он был совершенно уверен, что найдёт там Звездочёта.

За окном поплыли привокзальные огоньки Крапивинска, бледные в догорающем мглистом дне.

А может, вообще всё померещилось? И не было никакого плаката?

Эта мысль пустила крохотный корешок – тогда-то Олеги заметил впереди группу мужчин. Ничего необычного, ничего выделяющегося из толпы: джинсы и куртки, низко надвинутые шапки – по Крапивинску гулял ветер, – не первой свежести кроссовки, наверняка проношенные всю зиму. Мужчины разговаривали между собой, ни у одного из них не было сумок и они явно не торопились – то есть не ждали поезда. А ждали… чего?

«Как те, в кожанках».

Когда его окно оказалось почти напротив группы, Олег сначала вжал в голову в плечи, потом – убеждая себя, что это маразм, что это бред, что это замешанная на нервах трусость, – отклонился, прижался к стене, сполз, лёг лицом вверх, спиной вжимаясь в твёрдую, обитую чем-то колючим полку. С такого ракурса стекло отражало разводы, столбики налипшей пыли, где-то в вышине – неестественно вытянувшийся, подобно собору, вокзал. И краем захватывало расплющенные лица, заглядывающие в вагон, взгляды, проникающие сквозь щели рамы, белёсые и тягучие, расплывающиеся по стеклу в надежде найти трещину, точечку, путь к нему…

Олег обнял себя руками, стискивая рюкзак между коленей. Надавило на грудь, выжимая воздух. Поезд дёрнулся снова и замер. Где-то от резкой остановки с грохотом упал чей-то багаж.

«Они нашли меня».

Он закрыл глаза, давая себе последнюю секунду тишины.

– Никто не ударился? Уважаемые пассажиры, пока мы не покинем территорию города, просьба не забираться на верхние полки! На станции ремонтируют стрелки, могут быть резкие рывки.

Поезд снова пошёл, мягко и ладно. Над головой, проникая сквозь сомкнутые веки, вспыхнула белизна. Олег открыл глаза. Включили свет. Крапивинск, покачиваясь, уплывал в тумане.

– Кто меня преследует? – спросил Олег у рюкзака, не разжимая губ. – За долги отца? Или это этот ваш Безымянный? Или мстит посмертно Венкерова?

Он криво, боком сел, уставился в окно. Затем откинулся назад истукнулся затылком о стенку так сильно, что выглянул сосед.

Этот толчок пробудил к жизни. Олег застелил бельё, достал кружку и заварил крепчайший чай. Сунул мизинец в крохотную щёлку, которую оставляла молния на самом большом отделении рюкзака. Нащупал кончиком пальца мягкий свёрток. Поднял кружку и одними глазами улыбнулся отражению, поднявшему ответный тост.

– Крылов? – глядя в спрятанный за высокой стойкой экран, уточнила администратор. – Пётр?

Что-то дёрнулось внутри.

– Олег, – покачал головой Олег.

– Олег, – медленно кивнула администратор, оторвалась от компьютера и наконец посмотрела на гостя. – Прошу прощения. Перепутала.

– Вполне возможно, – чувствуя, как свербит и щиплется восторженное, тревожное предчувствие, кивнул Олег. Приятно улыбнулся: – Распространённая фамилия. Немудрено.

– Нет, не в том дело, – улыбнулась в ответ администратор. – У нас уже несколько лет подряд останавливался Пётр Крылов – примерно в это же время. Правда, чуть пораньше, в феврале.

– А, – только и сказал Олег.

– А вы, случайно, не его сын, Олег Петрович?

– Нет, – покачал головой Олег, взял со стойки пластиковую карточку от номера и ещё раз улыбнулся: – Говорю же, распространённая фамилия. Когда-нибудь поменяю.

Отвернулся и на деревянных ногах двинулся к лифтам. Услышал, как щёлкает по клавишам администратор. Как кряхтит автомат с напитками у самых дверей. Как кто-то поднимается по ступеням, волоча по каменной лестнице тяжёлый пластиковый чемодан. Чувствительность вообще обострилась, словно, сойдя с поезда в Кавенецке, он вдохнул иной, особый воздух, усиливший зрение и слух, подогревший интуицию. Сладкий, дождливый, удавкой захлестнувший горло, наполнивший всё внутри предвкушением весны.

Маленькое совпадение, обмолвка, воспоминание администраторши – это было как салют от отца, как приветливый взмах из-за призрачной завесы. Как знак, что он на верном пути.

Что-то встало в горле, и ему захотелось заплакать. Сквозь пелену перед глазами Олег нашарил кнопку лифта, зашёл в кабину, втащил рюкзак. Двери сомкнулись, отрезая его от полукруглого, светлого пустого холла, оставляя наедине с собой – с зеркальным Олегом, глядевшим со стенки лифта.

– Скоро. Скоро, мои хорошие, – шепнул он, удивляясь внезапному, сентиментальному призраку ностальгии. Лифт взлетал, оставляя Кавенецк ниже и ниже, и слёзы сдувало поднявшимся в кабине ветром. В груди больше не теснило. Как он мог подумать, что ему не к кому прислониться, не с кем перемолвиться словом, не с кем побыть в тишине? Он не одиночка. В его семье – шестеро. И совсем скоро появится ещё один. А следом – ещё один. Финальный. Идеальный. Последний.

Рука скользнула по молнии рюкзака. Тесно вам там, мои дорогие… Темно и тесно. Что поделаешь; так нужно. Чемодан привлекает внимания куда больше, чем рюкзак. А тем более – здесь, в средоточии приезжих, в самый разгар туристического сезона Кавенецка…

Ярмарка каждый год стягивала в город сотни гостей: мастеров, кукловодов, продавцов, коллекционеров, ценителей красоты… Каждый год сюда ездил отец. А теперь сюда наконец приехал он сам.

– Тесно вам там, – ещё раз шепнул Олег, войдя в номер и аккуратно опустив рюкзак на тумбу. Для того, чтобы вместился Мельник, пришлось пожертвовать личными вещами; всё, что принадлежало Олегу, уже было на нём, а рюкзак теперь безраздельно принадлежал куклам.

– Выходите. Мы одни, – попросил он, дёргая молнию, набирая код на замке, вытаскивая свёртки и разматывая пупырчатую плёнку. Обёрнутые в плёнку, куклы напоминали коконы, замершие личинки страшных птиц. Плёнка искажала очертания, меняла лица, даря Изольде хищный оскал, Арабелле – сходство с морским чудовищем. Костюмы близнецов в ней походили на робы, а рыжая борода Кабалета превращалась в колючее пламя. Только Мельник, даже обмотанный в полиэтилен и мягкий бархат, оставался самим собой: спокойным, слегка насмешливым, нарочито-улыбчивым, не смущённым ни спешным изъятием из труппы «Рябинки», ни долгим путешествием в мрачном, трещащем по швам рюкзаке. Ни даже компанией, в которой прошло это путешествие: Олег ждал, что встреча станет фееричной, ждал исступлённо, самозабвенно тех разбежавшихся по телу игл, того ощущения оголённого провода, звёздной дыры, электрического полёта по проводам…

Ничего не случилось.

Просто вынул Мельника, поставил его перед остальными куклами – и всё. На миг показалось: Мельник подмигнул товарищам. Но это было ложью; в его кукольном, тщательно проработанном, стоимостью в десять миллионов лице не дрогнула ни одна чёрточка. Да в холодной Изольде, ещё в самом начале их знакомства, чувства было больше!

– Ты как будто не ценишь, что я тебя вытащил из помойки, – проворчал Олег, поправляя тёмный, обшитый бледно-золотым кружевом мельничий камзол. Длинные белые волосы напоминали пух, или снег, или самый чистый, воздушный лён. Широкие клетчатые штаны слегка помялись при транспортировке, но это нестрашно…

Олег взял Мельника в руки, всё ещё надеясь испытать поглощающее, полное эйфории чувство; пристально оглядел со всех сторон. – Да… Потрепала тебя работа в «Рябинке», дружок.

Впрочем, никаких специфических манипуляций для подновления куклы не требовалось. Сухой уход, плюс пересыпать гранулами, чтобы убрать театральный запах. Хотя, возможно, не понадобится даже этого: за последние месяцы Мельника брал в руки только сам Олег, и Мельник насытился, пропах им.