Дарина Стрельченко – Куклолов (страница 50)
– Кто-то водил его, пока меня не было? – спросил он у Сморчка Ивановича, в первый же вечер по возвращении в Крапивинск бросившись в «Рябинку».
– Пытались. Не даётся.
Олег кивнул. Он ждал этого. И боялся поверить.
– Вот так кукла и становится совсем твоей, – с горечью говорила мама, когда отец засыпал, а на соседней, маминой, подушке оставался лежать неподвижный, плотно обвивший отцовскую руку Кабалет. – Посмотри. Он по его руке уже скрючился…
– Семён Иванович, – стряхивая воспоминания, проговорил Олег. – Я собираюсь на кукольную ярмарку ехать, в Кавенецк.
К счастью, Сморчку не требовалось объяснять, что это такое. Он кивнул; мол, продолжай.
– Я подал заявку как кукловод. Если одобрят, буду ставить несколько сценок из «Мельницы».
Ещё один кивок.
– Хочу взять Мельника, если разрешите. Мне с ним… уютно играть.
Уютно. От слова свело щёки, будто взял в рот что-то ужасно кислое. Оно никак не вязалось с независимым, изящным, чересчур элегантным для своей профессии Мельником. От «уютно» веяло тёплой душной квартирой, скворечником на верхнем этаже, пыльным пледом, сладким чаем. Уютно… Нет, нет. С некоторых пор – Олег с удивлением заглянул в себя и не смог определить, с каких, – он не нуждался в таком уюте.
Вокзалы. Ярмарки. Шатры и порхающие бабочки. Китайские фонарики, красные яростные огни, постоянный ветер, влекущий по асфальту клочки газет, запахи жжёного сахара, подземки и бензина. Росчерки шин и снега, путаные тропы, бортики, лодки, разбросанные по зеркалу залива. Холодные вечера, остро пахнущая сирень, шёлк, тафта, портновский мел и густой, влажно блестящий акрил в крохотных баночках, кисти, марля, клей и папье-маше, формы, сырая податливая глина, плащ, гудок поезда…
Закружилась голова, и на миг показалось, что он и вправду посреди этого потока, что он лежит в узкой лодке, которую могучая река несёт к водопаду. Сверху надвигаются крутые скалы, горят крупные звёзды, а под ним, под зарождающимся зернистым льдом, ходят большие чёрные рыбы, зубастые, хранящие свои золотые и красные тайны.
Олег глотнул воздух, резко обернулся, едва не обжёгшись взглядом о зеркало на комоде. В нём отражались спины пяти кукол, лицо Мельника и его собственное лицо.
В зеркалах всё выглядит правдивей; Олег вгляделся в себя – похудевший, в россыпи синяков и царапин, с неестественно красными, обкусанными, обветренными губами и нервным блеском в глазах. Потом опустил взгляд на Мельника – его лицо было спокойным и отрешённым, как море в самый глубокий штиль; владеющий собой, чуть скучающий, чуть снисходительный.
– Мельник, – вдруг испугавшись, позвал Олег.
Испугавшись, что Мельник не ответит.
Он и не ответил. Пока.
Глава 14. Чревовещатель
Я проснулся среди ночи, от серебристо-белой вспышки, грохнувшей над кроватью. Вскочил, на автомате схватил рюкзак, рванул к дверям и ударил по выключателю. Лампочки в люстре заискрились и секунду спустя погасли.
Всё ясно. Выбило пробки.
– Просто выбило пробки, – медленно проговорил я, тщательно расправляя покрывало. Надо же: уснул вчера, даже не расправив кровать, прямо поверх бархатистого, в старых пятнах пледа. Он, однако, скрывал под собой белоснежное бельё, от которого пахло острой, но приятной отдушкой. Пододеяльник и наволочки светились в темноте, как полотна снега. Как волосы Мельника.
Я усмехнулся этой мысли. Весь мир крутился вокруг кукол; всё, что я видел, сводилось к ним. У отца, наверное, было так же.
Кое-как, в свете телефонного фонарика, я умылся, а потом выглянул в коридор, собираясь спуститься к администратору, – жить без света не очень-то приятно. Навстречу шла горничная со стопкой белья в руках.
– Девушка! У меня в номере, кажется, пробки выбило.
– Доброй ночи. Давайте посмотрим.
Она зашла внутрь, пристроила простыни на комоде и щёлкнула выключателем – комната озарилась вся, включились прикроватные светильники, люстра под потолком, бра на стене и торшер у массивного лакированного стола.
Я зажмурился. Полная тьма под веками. Когда открыл – заплясали объёмные, ослепительные мушки.
– Всё в порядке, – улыбнулась горничная.
– Да. Спасибо. А что-то не включалось…
Она пожала плечами, ещё раз пожелала доброй ночи и ушла.
Я помотал головой. Раскрыл рюкзак, чтобы куклы подышали воздухом. Обошёл номер, гася свет. Оставил только масляный торшер: масло в нём, подсвечиваясь, спирально поднималось, потом опадало, потом снова поднималось. Игра золотых пузырьков завораживала; я глядел на них, наверное, минут пять, и заметил, что горничная оставила простыни, когда её уже и след простыл.
– Надо бы отнести, да? – подмигнул я высунувшейся из рюкзака Арабелле. Чешуя на её хвосте поблёскивала в свете торшера. Я не удержался: провёл пальцем. Подошёл к телефону, чтобы позвонить и вызвать горничную, и обнаружил на стопке простыней серебристую бумажку. Это ещё что? Какая-то этикетка?
Нет, это была не этикетка. Это была гладкая, тонкая, блестящая рекламка: серебряные звёзды – едва различимые на белом фоне, если смотреть прямо, и острые, выпуклые и глубокие, если повернуть бумажку ребром. «Чревовещатель Ираёль. Я отвечаю на вопросы, подобно пустыне. Павильон № 75».
Что ещё за поэзия, подумал я, скомкал бумажку и хотел швырнуть в ведро. Потом опомнился: это же не моя. А потом снова, разом вспыхнули все лампы – только не в номере, а в голове.
«Я отвечаю на вопросы, подобно пустыне».
Павильон номер семьдесят пять.
Изо всех сил сжимая рекламку вспотевшими, скользкими пальцами, я выглянул в окно. Часы показывали глубокую ночь, и ярмарка только разворачивала свои шатры: поднимались тенты, яростно светили прожектора, трепетали флаги. Туда-сюда, словно букашки, сновали сотрудники и рабочие.
Павильон номер семьдесят пять.
Голова шла кругом. Я прижал рекламку к губам. Выдохнул:
– Спасибо…
Я знаю, что спросить у тебя, чревовещатель Ираёль.
Я упал на кровать и уснул тут же. Снов в ту ночь я не видел.
Первое, что я сделал, проснувшись (после того, как проверил кукол, конечно), – начал искать. Запрос «чревовещатель Ираёль» не дал ничего внятного: только статьи про предсказателей, пророков и колдунов. Запрос «чревовещатель кукольная ярмарка Кавенецк» вывел тонны информации о ярмарке, но о чревовещателе не оказалось ни слова. Запрос «Ираёль» показал мне далёкий посёлок и рассказ о старом лётчике, попавшем в какой-то золотой мираж.
Сначала я ничего не понял, но потом сообразил, что Ираёль – это пустыня. Так вот почему «Я отвечаю на вопросы, подобно пустыне»! Только почему же никаких цифровых следов этого Ираёля? Может, это какой-то знакомый администраторов или экзотический гость, приглашённый в последний момент?..
Я отправился к семьдесят пятому павильону – огромному, просто гигантскому, возвышающемуся над палатками, шатрами и юламейками[24], словно паук. До официального открытия в шесть вечера оставалась уйма времени, на дорожках всё ещё суетились рабочие, плотники натягивали последние тенты, художники расписывали последние вывески, воздушные гимнасты в тёмных робах прикрепляли к флагштокам последние флажки и растяжки… Но меня всё равно пропустили на территорию – вернее, просто не заметили. Я брёл среди снежных клумб, ледяных композиций, деревянных киосков, впитывая всем существом это зарождающееся нутро ярмарки, это предчувствие весны – здесь оно ощущалось особенно сильно. Солнце резало глаза, небо колыхалось, увешанное облаками— словно фанерками, прибитыми к ярчайшей голубизне. В нос била смесь свежих строительных запахов: масляная краска, древесная стружка, мокрая штукатурка…
Я задрал голову, чтобы разглядеть бутафорский маяк, сколоченный в центре ярмарки – на пересечении усаженных картонными деревьями ярмарочных аллей. Чем-то это напомнило Исмаильскую ярмарку, где мы были с Катей.
Катя… Мысль о ней отозвалась теплом, но без всякой нежности; это было не романтическое тепло прикосновения, а практичное тепло радиатора, включившегося в холодном салоне. Мне хотелось, чтобы она приехала. Мне нужен был кто-то, кому я доверяю, кто сможет помочь с самой главной моей задачей, кто…
– Тьфу ты!
Зазевался и вляпался в лужу, в которой отражались пустые ветки и весеннее небо. Мокрые ноги, свежие запахи, ветер, воздух, такой упругий, что можно опереться, птичий свист… Будто вернулся в детство. Будто могу взлететь.
– Молодой человек! Вы что тут делаете?
Ну вот и заметили меня. Эх. А ведь такое настроение поймал.
Я посмотрел на рабочего без всякой досады, благодушно и радостно. Что-то распускалось в груди, расцветало, поднималось, наполняя свободой и силой. Догнала меня всё-таки весна – на этом голубом просторе, в этом древнем, каждый год заново вырастающем городе, после душного хостела, затхлых комнат Венкеровой, холостяцкого бункера в общаге…
– Вы что тут делаете? – раздражённо повторил рабочий в кроваво-бордовой каске.
А меня пьянил сладкий весенний воздух, радость разворачивалась внутри, вычищая все мысли, все страхи.
– Ищу павильон семьдесят пять, – весело ответил я.
– Закрыто ещё. Закрыта территория пока!
– Да мне только узнать, правда там чревовещатель будет, или…
– Молодой человек! Мне тут нужно привести в порядок бордюр, а вы на нём стоите! Про чревовещателя смотрите в программе, я не организатор. Если не хотите, чтобы оштрафовали, – покиньте территорию.