Дарина Наар – Секс-символ (страница 10)

— Представляю, как напрягает такая популярность, — изобразила сочувствие Фэр.

— Эм-м… не скажу ни да, ни нет, — молвил он, играя льдом в пустом стакане. — Сначала это, ох, нравится. Поощряет твоё Эго. Приятно, когда тебя боготворят, возносят на пьедестал. Но потом это начинает мешать. Ты живёшь, как в стеклянном кубе. За твоей жизнью, чувствами, ошибками наблюдают круглосуточно. Журналисты охотятся, чтобы взять интервью. Папараццы — в надежде урвать фото поскандальнее. Фанаты — в зависимости от степени их фанатизма, одни за автографами и поцелуями, а другие и за большим, — Джерри театрально распахнул глаза, изумрудно-зелёные, под цвет платья Фернанды.

И девушка подумала: таких глаз в природе не существует. Цвет чересчур редкий, чтобы быть натуральным.

— Кстати, меня зовут Фернанда. Фернанда Ривас, — представилась она.

— Джерри Анселми, — сверкнул он улыбкой профессиональной суперзвезды. На щеках заиграли ямочки, смягчив острое, с выраженными скулами лицо.

— А это псевдоним или настоящее имя? — Фэр старалась быть непосредственной. Но её приёмы потерпели фиаско.

— А это интервью или допрос? — ответил он вопросом на вопрос.

— Ах, нет! Просто я любопытная от природы, — она похлопала глазами, кося под дурочку. — Имя «Джерри» в наших краях не встречается. Ведь это американское имя?

— Вау! А что, в странах третьего мира нынче запрещено носить американские имена? — зубоскалил Джерри, не повышая голоса и на четверть тона. — Надо же, я не жил тут восемь лет и не думал, что всё так плачевно. Раньше можно было именоваться хоть осьминогом.

— Значит, вы аргентинец?

— Допустим. Но я много лет жил в Нидерландах.

— Хм… а почему вернулись?

— А как называется ваша газета, мисс? — парировал он.

Этот неожиданный вопрос поставил Фэр в тупик.

— Я вас не понимаю.

— Понимаете. Думаю, я нарвался на молодую журналистку, падкую до сенсаций, — негромко рассмеялся Джерри.

— С чего вы взяли, что я журналистка? — ухмыльнулась Фернанда. Нет, он её не поймает, кишка тонка.

— А это очевидно. Причём, журналистка неопытная. Видимо, очень хотите популярности. Но ваши потуги косить под случайную собеседницу шиты белыми нитками. Вы ведёте диалог, задавая стандартные вопросы, на которые я отвечал миллион раз, — он мягко улыбнулся, опершись подбородком о ладонь. — Ну признайтесь, я угадал?

— Нет, вы ошиблись, Джерри Анселми, — передразнила его улыбку Фэр. — У вас плохая интуиция. Я не журналистка. Но я прямолинейна и коммуникабельна. Я сразу спрашиваю то, что меня интересует. Не люблю ходить вокруг да около.

— Это ложь. Её я чую за версту. Лгунья вы не очень искусная. Вы предсказуемы, мисс, — поцокал он языком, давая понять, что не верит ни слову. — Я даже знаю, что вы спросите дальше.

— Что же?

— Например. «О, Джерри, а правда ли, жизнь там, в Нидерландах, отличается от жизни здесь, в Аргентине?». Угадал? — изучил он долгим взглядом её лицо.

Фернанда готова была его покусать. Угадал, мерзавец!

— Судя по вашему молчаливому возмущению, я недалёк от истины. Кстати, могу ответить, — продолжил Джерри весело. — Я люблю отвечать на этот вопрос и смотреть, как вытягиваются лица собеседников. Жизнь там и жизнь здесь разнятся, как покои английской королевы и хибара рыбака. Когда я приехал в Амстердам, я попал в иной мир. Здесь тоже цивилизация, чудный город Буэнос-Айрес, красивая архитектура. Смартфоны, компьютеры, роботы и иные достижения технического прогресса, сервис порой не хуже, а иногда и лучше, но… там человек свободен. Никто и ничто не вправе его ограничивать. Свобода передвижения, свобода слова, свобода выбора жизненного пути, религии, политических предпочтений, отсутствие дискриминации, свободомыслие и инакомыслие. В Байресе же люди живут внутри догм и традиций на уровне столетия примерно девятнадцатого. Не скажу, что мне это мешает, да и Аргентина — наиболее толерантная страна из всего континента, но предрассудки никуда не денешь, увы. А голландское представление о морали и нравственности иное. И мне оно ближе. Например, та девушка, что выгнали отсюда за секс в туалете, могла бы и компенсацию с клуба содрать за дурное обращение. Если бы жила в Нидерландах, — Джерри упёрся пальцами в столешницу — они изогнулись так, что Фэр усомнилась, есть ли в них кости. — А находились бы мы сейчас в Амстердаме, вам не пришлось бы шептаться с барменом на предмет «чего-нибудь покрепче». Там вы, сидя в баре, спокойно курили бы марихуану.

Фернанда просто обалдела. Значит, он всё видел! И позор Вирхинии, и её собственный позор. И теперь думает, что она наркоманка. А сам таблетки глотал в открытую! И, похоже, этот мистер-змеиное жало искусен в полемике. Видимо, натаскался на беседах со СМИ. Он положил её на лопатки, даже не повышая голоса. Её! Её, Фернанду Ривас, инспектора полиции! Джерри Анселми — первый мужчина, после диалога с которым она растерялась. А всё от стыда. Он видел, как она опростоволосилась перед Тосом, и теперь ухмыляется, большим пальцем гладя ямочку на подбородке.

— Теперь мне всё ясно, — со злостью сказала Фэр. — А я и думаю, откуда у с виду нормального мужчины пристрастие к таблеточкам. Но вы не учли одну деталь, Джерри Анселми, — тут не Амстердам и торговля наркотическими препаратами у нас запрещена.

На его лице ни мускул не дрогнул, а в глазах, дерзких и ярких, плясали искры. Непонятно, какие эмоции испытывает этот человек: весело ему или грустно, паникует ли он, психует, волнуется. Похоже, ему всё до барабана. Фэр такая непробиваемость взбесила, и она захотела вылить на Джерри коктейль, чтобы вывести его из равновесия.

— Я вас не понял, мисс, — мягко ответил он. — Я ничем не торгую, кроме своего голоса, тела и совести. А вам не рекомендую торговать и этим. Оно того стоит, только если за него уплачена большая цена. И не учите меня жизни. Терпеть не могу нравоучения! Мы с вами находимся по разные стороны баррикад, смею вас заверить.

— Я и не собиралась вас учить. Тратить время на такого, как вы? Увольте!

— А какой я?

Фэр едва не зарычала. И что за манера у него — ставить в тупик? Извивается, как уж на сковородке.

— Ну же, мисс, говорите прямо. Убейте меня словами, я мазохист и жажду мук. Вы же хотите, чтобы во мне проснулась, а-ха-ха-ха, совесть! Так дерзайте. Каков по-вашему Джерри Анселми?

— Наглый самовлюблённый павлин! Да ещё и наркоман! — выпалила Фэр, забыв, что она инспектор полиции. Тос ретировался — нырнув под барную стойку, изобразил, что копается в ящиках с бутылками.

— Мне нравится ход ваших мыслей, продолжайте, — переплетя пальцы, Джерри медленно провёл ими по губам.

— Мерзавец, который считает, что ему всё дозволено, потому что пользуется успехом у женщин. А, может, и не только у женщин! Судя по количеству штукатурки на вашем лице, я бы не удивилась, — тут Фэр умолкла, осознав, что зашла далековато.

— Ммм… а-ха-ха-ха! — Джерри сверкнул зубами, как фотомодель перед объективом камеры. — Знаете, в данном случае я умываю руки. Ваше мнение — только ваше, мисс. Оспаривать его и оправдываться — это унижать себя. Раз вы позволяете себе хамить едва знакомому человеку, вы не стоите ни моих нервов, ни моего времени. Счастливо, — он спрыгнул с барного стула и, вышагивая, как по подиуму, направился на выход.

Фэр хотела его догнать, вытащить пистолет, жетон и арестовать, но не успела — с танцпола раздались крики. Музыка замолкла и народ расступился — некая девушка упала в обморок.

Поискав глазами комиссара, Фернанда увидела: тот спит на столе. Пришлось рассекречиваться. Она выудила из сумочки жетон и ворвалась в толпу, приказав охранникам вызывать скорую. Связалась по рации с Берни, чтобы тот арестовал Джерри Анселми и всех, кто находился в клубе.

Измотанная и злая, Фэр мечтала задержать весь город. Так её взбесило, что какой-то паршивый певец вывел её из себя, вызвал гнев, беспокойство, стыд. Джерри Анселми. Что ж, это имя она запомнит!

Сплюнув от отвращения, Фернанда покинула «Угартэ», где уже орудовали копы, размахивая дубинками и пистолетами. Последнее, что она услышала, — жеманные вопли стилиста Энеаса Арайя:

— Не надо меня лапать! Фу, какой ты грубенький, бугайчик! Это ж Армани! Моя одежда стоит дороже, чем твоя жизнь! И ва-аще где тут камера? Аллё-ё! Приветик! Я помашу ручкой? Что-о? Это не шоу «Скрытая камера»? Ну вот, бугайчик, ты меня расстроил. Наручники? О, май гад! А они хотя бы со стразами?

Уже минут сорок Фэр слушала крики Энеаса Арайя, во весь опор скачущего по её кабинету. Будь неладен этот тип! Чёртов стилист не затыкался, требуя то адвоката, то президента, то кофе и ванну с мятой и мелиссой, а то и цианида, будучи «не в силах выносить такие муки».

— Где это видано, чтобы меня, Энеаса Арайя, лучшего стилиста всей планеты, арестовали на собственном дне рождения! Караульчик! Кошмарчик! Катастрофочка! Яду, яду мне срочно! Я этого не переживу! Я буду жаловаться! Я найду на вас управу! — визжал он, срывая голос.

— Сеньор Арайя, может вы сядете?

— Сесть, милочка, я всегда успею. Где мой адвокатик?

— Я имела ввиду, сядьте в кресло, — обречённо вздохнула Фернанда.

Похоже, выспаться сегодня не получится. Хорошо, что народ из клуба в полицию не повезли — отпустили под подписки о невыезде. Девушка, которая упала в обморок, оказалась светской львицей Сандрой Вэйс. Её доставили в центральную больницу, где врачи живо определили — у пациентки передозировка веществами рода амфетаминов. Получается, в клубе действительно кто-то торговал наркотиками, и Джерри Анселми был не единственный, кто их принимал. Но с него, как с гуся вода. Фернанда была убеждена: он и является наркодилером.