Дарина Королёва – Измена. Ухожу к ней (страница 20)
Когда готовилась к появлению мальчиков — всё было иначе. Долгожданный декрет, приятные хлопоты — как мы с мамой и Ярославом или с подружками ходили по магазинам, выбирая игрушки и вещи для крох.
Я тогда с трепетом готовилась. Перечитала массу книг, обучающие видео, полезные статьи в журналах — всё залпом глотала, мечтая стать идеальной, ответственной мамой.
Прогулки на свежем воздухе, фотосессии в обнимку с животиком. Я наслаждалась своим состоянием и была счастлива. Такой и должна быть беременная женщина… А не вот это всё!
Чувствую, что придётся заниматься не подготовкой к родам, а к разводу.
Спасибо, Ярослав, вот это свинью подложил, “любимый заботливый” муж!
Глаза слипаются и я засыпаю… Просыпаюсь под утро. На часах половина шестого, но солнце пока не встало. Меня разбудил звук закрывшейся входной двери и шурашние пакетов.
Ясно.
Кобелина муж соизволил вернуться!
ГЛАВА 23
Кобелина-муж соизволил вернуться!
Что, уже наигрался со своей мочалкой? Раньше его "командировки" длились дольше — видимо, молоденькие быстро приедаются.
Интересно, как ему понравились мои "подарочки" у порога? Впечатлился, как я украсила прихожую его дизайнерскими шмотками в мусорных пакетах?
Лежу, вслушиваясь в осторожные шаги по квартире. Плотнее закутываюсь в одеяло, словно оно может защитить от его присутствия. Слышу, как приоткрывается дверь — чувствую его взгляд спиной, но не оборачиваюсь. Не дождёшься.
Подходит ближе, а я старательно имитирую сон. Нет сил на скандалы и разборки — все мои силы уходят на то, чтобы не навредить малышу. Надеюсь, он достаточно умён, чтобы понять намёк с сумками и свалить к своей залетевшей кукле без лишних объяснений.
Но он, словно издеваясь, вдруг наклоняется и заботливо поправляет одеяло.
Его пальцы — тёплые, знакомые до боли — невесомо касаются моих волос, скользят по щеке. От этой фальшивой нежности хочется вскочить и расцарапать ему лицо, выдрать эту холёную бороду, орать до хрипоты...
Но я только сильнее стискиваю кулаки под одеялом.
Хватит. Сколько можно попадать в больницу на сохранение? Сколько можно рисковать здоровьем ребёнка из-за его выходок?
Никакие истерики уже не склеят то, что он разбил. Не заживят раны, которые он оставил в моей душе. Поздно, милый. Слишком поздно.
А он, будто решив добить меня окончательно, насыпать соли в кровоточащее сердце, наклоняется ещё ближе. Его шёпот обжигает ухо:
— Вы моя семья... А ты — моя любимая. Я никогда вас не брошу. Вы мои самые единственные и настоящие…
От этой очередной лжи я чувствую очередной приступ тошноты.
Ну конечно, мы "единственные" — не считая беременной любовницы. Мы "настоящие" — пока не надоели окончательно.
И своей кошечке он шепчет такие же слова!
Горячая слеза предательски скатывается по щеке, и я молюсь, чтобы он не заметил.
Мерзавец. Лжец. Подлец! Как у него только язык поворачивается нести эту приторную чушь?
— Глупенькая ты, Мариш, — шепчет, и каждое слово падает как капля яда. — Никто и никогда не заменит мне тебя.
Его ладонь замирает на моем плече. Тяжёлый вздох… И меня обдаёт запахом перегара.
Ярослав пригубил? Для чего? Для смелости? Или чтобы ложь легче с языка соскакивала, когда ты пьян.
Пиво, водка? А может коньяк?
Муж у меня не только изменщик, ещё и в алкоголика превращается.
А сейчас начнёт лопотать о том, как “он меня любит”, “как жить без своей Мариши не может”.
— Я мужчина, физически да... я могу хотеть кого угодно, но душой... только тебя. Ты моя. Ты навсегда есть и будешь в моем сердце. Никто не заменит тебя, никто…
Сглатывает. Одеяло шуршит — он присаживается на край кровати. Выдыхает шумно. Аромат спирта снова заполняет пространство между нами.
— Как бы мы с тобой не ссорились и что бы не случилось, слишком сильно я к тебе привязан и к нашим детям… Ты подарила мне троих богатырей — это дорогого стоит.
Его пальцы нежно гладят мои волосы. Я еле сдерживаю рвотные позывы, вперемешку со слезами. Но сил уже нет настолько, что я ничего не хочу.
Дослушаю его пьяную болтовню, а потом — либо он уйдёт, либо я уеду к маме, если по-другому не получится.
А дальше — решаем дела через адвокатов.
ГЛАВА 24
— Ты даже представить себе не можешь, как я мучился, как меня совесть грызла... Я корил себя и ненавидел, что, наверно, перегнул — оскорбил тебя, вспылил!
Снова пауза. Снова тяжёлый, глубокий вздох.
Не могу. Не могу всё это слушать! Хочется с головой спрятаться под одеяло и закрыть уши.
— Я не святой, ты тоже не святая… Идеальных людей вообще не существует, ты знаешь. Давай помиримся? Давай не будем впадать в крайности и дадим друг другу шанс! Прямо сейчас начнём вместе работать над ошибками.
Зачем я вынуждена всё это слушать?! Зачем!
— Это для нас обоих урок. Ты поняла, что надо почаще меня хвалить и не пилить, я понял — тебе надо больше помогать. Давай сохраним семью! Ты же умная женщина, Мариш... Детям нужен отец. Тем более мальчикам.
Выдерживает театральную паузу.
— Марин, всё очень серьезно, задумайся, пожалуйста. Ты одна не справишься. Ты же не сможешь без меня…
А затем его голос становится жестче.
— То, что случилось... Это просто мелочь, которую ты умудрилась раздуть своими истериками до космического масштаба. Но я не обижаюсь. Я уже отошёл. Я остыл. Командировка пошла на пользу... Я же понимаю, у тебя гормоны. Да, за квартиру прости... Я не думал, что получится именно так. Должен был тебя предупредить.
Замолкает, явно ожидая моей реакции.
Что, милый? Думаешь, я растаю от твоих сопливых сказочек? Брошусь на шею, буду целовать и благодарить? Восхвалять твоё великодушие?
Да, уже бегу! Только вот живот что-то снова тянет — видимо, даже наш малыш чувствует фальшь в твоём слащавом монологе.
Он мнётся ещё немного у кровати. Поскорей бы утро! Прогнать бы и не видеть больше никогда.
— Я знаю, ты не спишь.
Сглатывает. В тишине этот звук кажется оглушительным.
— Только прошу, никаких нервов! Пожалуйста, милая... Я так переживаю за тебя... За нашего ребёнка…
Очередная пауза. Его голос звучит надломленно, словно каждое слово даётся с трудом.
— Правда, тяжело говорить, тяжело вытаскивать из себя чувства — я ведь суровый вояка. Как говорят, почти все такие, как я, в принципе, не умеют чувствовать, — слышу его горькую усмешку. — Мне вообще очень сложно раскрываться перед людьми... Но ради тебя я готов на всё.
Делает частые, рваные вдохи, будто каждое слово выдирает из себя раскалёнными клещами. Чувствую каждой клеточкой, как он напряжён, и от этой фальши ещё брезгливей становится.
Теперь уже всё противно — что бы он ни сказал, что бы ни сделал. Грязный осадок его измены въелся в душу навечно, не отмоешь никакой ложью.
— И ты мне в этом поможешь, Мариш. Я много думал, пока был в дороге, и созрел на разговор. Не хочу больше споров! После всего, что случилось, я сделал вывод и только сильней убедился, как мне тебя не хватает…
Больше не слушаю сей поток актёрского мастерства. Пусть упражняется в красноречии перед любовницами.
— Ладно, поговорим завтра утром. Как видишь, я слово сдержал. Я тебе сейчас фото отправлю... Потом можешь посмотреть. Доказательства того, что я был в командировке. И доказательства того, что квартира твоей бабушки вновь свободна.
Разворачивается и покидает спальню.