Дарина Грот – Ангелы (страница 33)
В какой-то момент я начал замечать, какой отпечаток оставлял на нас наш злополучный вуз. Особенно на Розе.
С каждой неделей она менялась. Становилась все «тяжелее». Мне было тяжело носить ее в голове. Она сменила стиль одежды, стала более вызывающей, что ли. Броской. Вульгарной. Роза одевалась так, чтобы подчеркнуть фигуру и уничтожить меня морально. Она почти перестала по-убогому красить брови. На каждой паре, которую вел мужчина, Роза была просто бесподобна. Она медленно превращалась в стерву, пока только внешне. Поначалу я был даже рад этому: уж слишком она стала хороша. Что, несомненно, стало поводом для ревности.
Но я, опять же, молчал. Я не хотел ничего ей говорить, чтобы не поругаться. Мне очень не нравилось, когда мы были в ссоре. Но как же хреново, когда всякое говно кипит внутри, особенно ревность. Когда хочется снести кому-нибудь голову, а ты можешь только улыбаться и говорить о любви.
Я учился властвовать над собой, своими «негативными» эмоциями, своей ревностью. В то время как Роза превращалась в редкий цветок, который так и хочется сорвать, положить в книгу и засушить. Сухой цветок в руках – лучше, чем никакого. Роза действительно стала почти ангелом. Ее белоснежное каре, тонкая шея, большие голубые глаза, идеальная осанка, тонкая талия, длинные ноги… Ух! И это чудо принадлежало мне! Это чудо хотело, чтобы на него смотрели. Смотрели все мужчины, не только я! Ее повадки – лисьи или кошачьи, я не знаю, – сводили меня с ума. Ну и не только меня. Когда она прищуривалась (а делала она это часто, потому что знала, как хороша), ее черные пушистые ресницы придавали ей чертовски привлекательный вид. Я обожал ее прищур, и плевать было на то, что за ним обычно следовала обида.
Я не знал, что происходило в университете, но там что-то явно творилось! Как и было обещано, Алогэ разделила нас: группа парней и группа девчонок. Естественно, занимались мы по отдельности. Я понятия не имел, о чем говорили девчонкам, но говорили, видимо, складно, раз именно эти пары так влияли на Розу.
Ребятам, то есть нам, говорили довольно странные, «жизненные» вещи. Я раньше и не подозревал, что такому вообще учат. Например, как-то раз мы с братом пришли на очередную лекцию к Алогэ. Люцифер, как всегда, забурился в первые ряды: оттуда лучше видно, на какой несчастной сопле держится пуговица на ее груди. Я же предпочитал садиться подальше. Чего уж там скрывать – потрясающие формы профессорши не могли оставить равнодушным никого. Но чтобы мой мозг не перегревался, я садился сзади. Прозвенел звонок. Вошла Алогэ, и вот оно – блаженство: тишина и томные вздохи по всей аудитории. Я смотрел в окно, стараясь держать свои мысли подальше от той самой пуговки.
В общем, Алогэ рассказывала, как нужно вести себя с девушками, чтобы она… ну, держала тебя за мужика в доме. Больше всего меня поразило то, что профессор говорила о физическом воздействии на любимую. То есть в наше время поощряется насилие над «слабыми», неважно, девушка это или парень, неважно, в каком виде. Я не мог уложить эти мысли в голове. Как? Как можно ударить любимую девушку? Да хрен с ним, как вообще можно ударить девушку? И как сама женщина могла об этом говорить?!
Дикий ужас просто не помещался во мне. Современное общество диктует нам мораль, оправдывая насилие и подлость и перечеркивая идеалы, воспитанные поколениями прямоходящих. Эта сексапильная женщина у огромной черной доски, с умопомрачительной фигурой, стояла и вещала о таких ужасах! Идиотка! Как я мог даже на секунду представить, что ударю Розу, эту хрупкую девушку? Какая чушь! Алогэ, наверное, сама не понимала, о чем говорила. Ее кощунственная речь лилась с такой легкостью… Меня тошнило. Меня тошнило от всего университета, от одного его вида! От того, о чем там говорили, я сходил с ума. Естественно, от злости.
Всякий раз, когда Роза спрашивала, о чем нам рассказывали, пока у них была другая пара, я молчал. Что я мог ей ответить? «Знаешь, моя любимая Роза, сегодня мне советовали навалять тебе как следует, предварительно нажравшись, обозвать тварью, которая испортила мне всю жизнь, и запретить все самое интересное»? Звучало бы это так: «Я сказал – не бухай!», «Я сказал – хватит курить!», «Я сказал – извинись!». Зачем Розе нужно было это знать? Я посчитал, что совершенно ни к чему. Я молчал, старательно делая вид, что этот смешной и жалкий предмет не стоит внимания. Он и вправду его не стоил. Никакая чушь не заслуживает внимания.
Роза тоже не рассказывала, о чем говорили им. Но, в отличие от меня, она не называла свой предмет ничтожным. Я не слышал ни единой нотки раздражения в ее голосе, не чувствовал никакого разочарования. Роза лишь говорила, что эта пара посвящена «женским секретам». А раз это сраный секрет, то он должен оставаться секретом. То есть мне его знать было не положено.
«Женский секрет»… Звучит, как сморкающийся в носовой платок мужик. Кто-кто, а женщины абсолютно не способны хранить тайны, особенно те, которые им невыгодно хранить. Странный секрет университетских женских пар, видимо, был очень выгодным, раз Роза так старательно пыталась отвлечь меня всякий раз, когда я о нем спрашивал. Она начинала по-дурацки смеяться, чесать затылок и нести полную чушь – набор не связанных между собой слов, означающих: «Расслабься, чувак! Ничего важного для мужчин там не говорят!». В один прекрасный момент я просто сказал себе: «Плевать. Плевать мне на вашу пару, знать ничего не желаю!».
Незнание – замечательная вещь. Можно самому придумать всю херню и вдоволь попереживать по этому поводу. Но кому какое дело? Каждый знает что-то свое. Я ни разу не встречал людей, которые бы одинаково хранили один и тот же секрет.
Профессора же в университете продолжали настаивать на необходимости получения этого идиотского образования. На каждой паре, на каждой перемене, в столовой, в спортзале, в коридорах… Везде они, словно подлые горгульи, появлялись из ниоткуда и заявляли о святости диплома и о голове, забитой знаниями, как помойка – отходами. А я с каждой минутой, проведенной в этом заведении, сходил с ума от «обязательств». Зачем так стремиться к диплому? Ведь порой образование только мешает, рушит гениальные планы, мысли и идеи.
Могу представить, как хреново живется музыкантам с профессиональным образованием. Ведь оно загоняет человека в жуткие рамки, диктуя, что правильно, а чего быть никак не должно! Композитор не может написать ни одной «лишней» ноты, если это запрещают правила гармонии. Филолог не построит предложение так, как ему хочется, если этого не позволяют правила языка. По поводу правил мы с Трокосто не раз спорили. Стоит ли говорить, что наш куратор был помешан на них? Он пытался доказать мне, что правила сохраняют и поддерживают воспитание, а я считал, что они лишь разрушают жизни, загоняя таланты в бетонные коробки. Потом этот талантливый мудак будет биться головой о стены, желая их разрушить. Да вот только хер чего у него выйдет! Воспитание человечества? Херня! Всем было, есть и будет на эти правила плевать.
Мы – болезнь нашего образования. Тебе никогда не позволят сказать то, что ты хочешь. Человек, забитый правилами, никогда не осмелится пойти против. Мы больны образованием.
Трокосто всегда мило улыбался, когда я высказывал ему свою точку зрения. Вообще, в какой-то момент я понял, что он был очень даже неплохим мужиком и почти превосходным куратором. Он все время следил, у кого какие проблемы, сколько двоек, по каким предметам, сколько прогулов и так далее. И хоть Трокосто порой строил из себя нечто откровенно злое и напыщенное, я все равно разглядел его доброе нутро.
К тому же я заметил его нездоровую любовь к нам с братом. Профессор просто обожал нас! Естественно, вся группа за это нас ненавидела. Конечно, что мне, что брату было на это плевать. После драки во время зимней сессии Трокосто не раз говорил, что мы никогда не должны драться друг с другом, и все в таком духе.
Лафортаньяна же продолжала отрываться на несчастных студентах, и я не был исключением. Меньше всего доставалось брату – он, как ходячий позитив, всегда радовал глаз профессоров. Как ни странно, первую сессию сдали все, абсолютно все. Многие даже на «отлично», как, например, Роза. У Люца вообще были одни пятерки, словно он не так уж далеко ушел от ботанов. Из всех экзаменов у меня оказалась только одна тройка – у Лафортаньяны. Эта мразь все-таки завалила меня, с чем я ее мысленно и поздравил.
Начиная с февраля, во втором семестре, я начал замечать странные нападки со стороны Мелиши. И, к моему великому горю, Роза тоже начала их замечать.
Почти полсеместра Мелиша просто была где-то рядом, но молчала. Пару раз она ночевала в комнате брата – Люц никогда не отказывался от красивых девушек, особенно от тех, которые сами лезли к нему в трусы. Его трусы были свободны и открыты для всех желающих. Так что я постоянно ощущал незримое присутствие Мелиши. В конце концов, как опытный йог, я занялся самовнушением: мне все это мерещится. Ну с чего бы ей таскаться за мной, зная, что у меня есть девушка? Все потому, что я откровенный идиот.
В один прекрасный день я топал в бар на разгрузку, чтобы немного подзаработать. Роза осталась дома зубрить мудацкие лекции – это было ее хобби. Люц тоже куда-то пошел подзаработать. По дороге мой старый, полуразвалившийся телефон взвизгнул, как теплоходный гудок. Я подпрыгнул, словно горный козел. Мне вообще редко звонили, так как все нужные люди и так были рядом – им незачем было меня разыскивать. Пребывая в неподдельном удивлении, я двумя пальцами выволок телефон из кармана, боясь, что он рассыплется. Эта развалюха была не в состоянии даже определить номер: на экране просто мигали черные пунктирные линии. Я, как всегда, почувствовал себя каким-то убожеством с допотопным мобильником.