Дарина Грот – Ангелы (страница 27)
– Золотое колечко? – изумился я. Да ёжкин же кот, он что, доконать меня хотел? Золотое, чёрт возьми, колечко! На кой чёрт Розе золотое колечко?
– Брат, ты вообще что ли наглухо тупой или поржать надо мной задумал? – Люц то ли изумился, то ли взбесился – я не понял его эмоцию, но точно осознал, что он не шутил. – Алло, Гавриил! Ты – молодой человек, в твоей кровати – девушка. Девушки и аурум вступают в потрясающую химическую связь. Ты спрашиваешь, на кой чёрт ей это колечко? На кой чёрт водороду одна молекула кислорода в воде? Это ты знаешь, да? То же самое и с девушками: аурум – это их вторая молекула, без которой не будет воды. Не все этого требуют, но ни одна не откажется! Выбор за тобой, братишка!
Люц жадно присосался к своему пиву, лукаво рассматривая меня. Золото. Девушка. Может, Люц был в чём-то прав, я не знал наверняка. Девушка. Золото. Почему именно с этим металлом? Почему не с железом? Почему хотя бы не сраный аргентум? Забавно, что я являлся переходником для этой чудной реакции. Но я не заметил в Розе потребности в жёлтом металле.
– …Слушай… Она не должна знать, что я работаю по ночам…
– Думаешь, она будет переживать за твоё драгоценное здоровье? – перебил меня Люцифер.
– Да нет, просто тогда это будет не сюрприз, если она узнает, что я хожу на подработку. Ей сразу же станет интересно, почему я это делаю. Понимаешь? – тихо и с некой печалью в голосе сказал я.
Мне просто стало хреново от слов брата о девушках и золоте. Я не верил, что то же самое можно было сказать о Розе. Чёрт, о ком угодно, только не о ней! Мой седовласый ангел класть хотел на металл гепатитного цвета. Эта девушка была выше всяких побрякушек… Но я должен был проверить! Да, да! Я верил ей, но не совсем. Как можно кому-то полностью доверять? Как… Чёрт, я даже не знаю как кто! Ты сам себе не веришь полностью, а уж другому человеку – очень сомнительно! И конечно, независимо от реакции Розы на золото, я всё равно буду любить её… Самовнушение…
– Люц, короче, она не должна знать, что меня нет дома! – выпалил я, сделав серьёзную рожу для полной убедительности.
– Ну, я могу с ней покувыркаться, пока ты будешь потеть… Уверен, она не заметит разницы! – Люц растянулся в паршивой улыбке.
– Тогда я буду думать, что положить тебе в гроб! – проскрипел я, очень сильно надеясь, что этот козлёнок шутил, используя свой ничтожный юмор.
– Вот когда-нибудь я дождусь от тебя благодарности! – он рассмеялся. – К кому же тебе идти за помощью, как не к брату? Я сделаю всё, чтобы она не заметила!
– Не вздумай к ней притрагиваться! – мне было не смешно. Ему я тоже не верил. Ему, чёрт, я, наверное, меньше всего верил! Но идея мне нравилась. Его рожа отвлечёт… ладно, заменит мою, и он прав… Роза не заметит разницы… Я даже не знал, обидеться ли на неё мысленно за это или это нормально? Ведь никто не видел разницы между нами, кроме нашей матери.
– Доверься мне, братишка! – Люц подмигнул мне и поплёлся наверх в гордом одиночестве.
Я уже забыл, когда в последний раз видел его одного, идущего в спальню. Наверное, это было к лучшему – пусть отдохнёт.
Когда я поднялся к Розе в комнату, было уже около двух часов ночи. Она спала. На её лицо падал свет фонаря, и, чёрт возьми, она была прекрасна: нимфа, сбежавшая из сказки Андерсена. Я так страстно желал эту нимфу… но её день рождения… вагоны… Я коснулся её руки и улыбнулся: если ей нужны молекулы аурума, я достану их для неё.
До пяти утра я тягал огромные тюки, деревянные коробки, бочки и какую-то другую херню. Я опьянел от усталости и снова отрезвел. Я распотрошил не один вагон за это время. Работал очень быстро: чем больше вагонов, тем больше денег. Я даже сам не знал, что способен на такое. Я тягал, складывал, брал, тащил, отпускал. Время шло. Я спотыкался, но тащил; руки тряслись, но я держал. Я успел так много, сколько раньше не получалось. Раньше я не верил в себя, а тогда… тогда поверил в нужду.
Вот такая замечательная фигня эта нужда – поверишь во все силы и в себя заодно. А если рядом есть ещё и человек, который подкинул эту нужду, то всё получится в два раза быстрее. Роза была именно этим человеком, а я – всего лишь сраная пешка, помогающая достать ей нужду.
Утром я пришёл домой, быстро ополоснулся и буквально упал рядом с девушкой, ради которой отключил на хер свой мозг. Не каждый человек может заставить себя отключить мозги и пользоваться только конечным роботом. Роза заставила меня сказать голове: «Всё отлично, нам было хорошо вдвоём».
В восемь утра Роза открыла свои замечательные голубые глаза и, конечно же, пнула меня: чего это я сплю-то? Я проснулся. Я сделал вид, что выспался. Я ненавидел её в тот момент. Искренне ненавидел, но выспался.
***
Девятнадцатое января. Я трясся от холода под дверью ювелирного магазина, в то время как Роза нежилась в кровати, наслаждаясь сном. О… сон. За пять дней жуткой работы я стал похож на наркомана с огромным стажем, который одной ногой стоит в могиле: у меня появились синяки под глазами, сосуды все полопались – то есть, мои глаза были всё время красными, – руки тряслись, голова болела. Почувствуй себя стариком в девятнадцать лет. Но голова не думала об этом! Она была занята только днём рождения Розы.
Я стащил одно из её колец, чтобы подобрать новое по размеру, и надеялся, что она не успеет проснуться до моего возвращения, ну или просто не успеет прийти в себя.
Утро было чертовски холодным, я проклинал всех и вся, кроме Розы. Но я ждал.
В течение пяти дней я не потратил ни одной копейки. Я не ел, не пил, не срал, не ссал… да чего уж там, я не жил. Пять дней выпали из моей жизни. Всего, чего я хотел, – это подарить Розе необходимый компонент, чтобы она вступила в реакцию, сказать ей, что я всё-таки люблю её, и упасть спать. Мне кажется, я проспал бы пол своей жизни. Люц рассказал, что за все пять дней ему пришлось только один раз притвориться мною.
Роза проснулась ночью и пошла искать меня. Каким-то чудом услышав это, Люц прокрался на кухню и сел за стол, притворяясь, что что-то пишет. Естественно, Роза, увидев чувака в моей майке и трусах, держащего ручку в руках и знающего, что с ней делать, сразу же подумала, что перед ней не может сидеть отморозок Люцифер. Но этого отморозка мне до сих пор хочется прибить. Ведь когда Роза решила, что это я, то стала допытываться, какого чёрта я там вырисовываю. Мой ненаглядный братик не смог придумать ничего более умного, чем сказать:
– Пишу стихи для тебя.
И затем он клятвенно пообещал вручить их ей девятнадцатого января, то есть в тот день, когда я хотел сделать Розу счастливой.
В общем, спасая мою многострадальческую задницу, он навалил на неё ещё больше кала. Так что, помимо ночных разгрузок, мне, чёрт возьми, надо было ещё и стих чёртов сочинить.
Стоит ли говорить, что я очень смутно помнил, как выглядят стихи? Я даже не говорил о какой-либо возможности написать самому эту херню. Конечно же, «спасибо» я брату сказал в троекратном размере. Я ненавидел его. Хоть он и доказывал, что у него не было выбора, я всё равно думал, что это было сделано специально.
Ну и в результате, пока Роза готовилась к встрече с чокнутой Лафортаньяной, я, вместо того чтобы спать, сидел и пытался притвориться поэтом. Для этого у меня было почти всё: ручка, бумага, девушка, нищета, молодость и любовь… Но мне не хватало боли! А это очень сильный недостаток. За неимением боли писать искренне не выйдет. Без боли всё получается слишком лживым. Чего стоит написать стих, посвящённый любви, без боли? Ничего. Но найти смысл этих строк будет проблемно. Пустота чернильных строк – стих без боли. Но одна лишь черта, проведённая болью, вмещает в себя не одну страждущую жизнь и всё, что с ней связано… Твою мать, у меня не было боли… И я писал пустынную чушь на белоснежном листе, которая вылезала из моей головы по строкам, как нежеланные дети. Там не хватало только песчаных бурь и перекати-поля. Это всё, на что я был способен.
Я писал… Мял и выкидывал. Перекати-поле. Пустота пустыни. Я писал. Мял. Ничего не выходило. Время убегало… Время утекало… Время послало меня на хер. На листе оставалась чернильная пустыня. Я писал… Времени не было. Я написал. Я поверил: а вдруг Роза любит пустыню и перекати-поле…
Магазин должен был открыться через пятнадцать минут. Я достал клочок бумаги с писаниной в форме стиха и прочёл ещё раз.
Как-то не был похож мой стих на признание в любви в день рождения любимой девушки. Стих пустыни. Я ненавидел Люцифера за его язык. Я надеялся, что Роза очень обрадуется кольцу и забудет о стихах. Но какая-то тварь во мне подло рушила все надежды, говоря, что у меня заберут и кольцо, и бредовые стихи.