Darek Sankiewicz – GŁУХО И ЗИМА (страница 9)

— Слушай, — сказал он. — У меня к тебе деловой разговор.

Зелик наконец поднял голову. Посмотрел на Якова Моисеевича — внимательно, без спешки, как смотрят когда хотят записать не слова а что за ними.

— Слушаю, — сказал он.

— Ты ведёшь архив. За всеми. За всем Глухово.

— Да.

— Значит ты знаешь всё что здесь происходило. Кто приходил. Кто уходил. Кто что делал.

— Да.

— И это всё хранится?

— Всё. Omnia conservantur. — Он сказал это как само собой разумеющееся — латынь вошла в русскую фразу как ключ в замок. — Ничего не теряется.

Яков Моисеевич кивнул. Это была хорошая новость. Архивы он уважал — сам никогда не вёл, потому что в его деле бумаги были обвинением, но уважал.

— И я могу получить доступ к информации?

— Можешь спросить, — сказал Зелик. — Я отвечу если сочту нужным.

— А кто решает — нужным или нет?

— Я.

— И как ты решаешь?

Зелик подумал — по-настоящему, не для вида.

— Pro bono publico, — сказал он наконец. — Для общей пользы. Если вопрос полезен — отвечаю. Если вопрос вреден — нет.

— А кто определяет пользу?

— Я.

— Удобная система, — сказал Яков Моисеевич.

— Да, — согласился Зелик без иронии. — Очень удобная.

Яков Моисеевич смотрел на него. За тридцать восемь лет в делах он работал с информаторами всех мастей — платными, испуганными, идейными, случайными. У каждого была цена. У каждого был предел. Зелик не был похож ни на одного из них. Зелик был похож на библиотеку которая сама решает кому что выдавать.

С библиотеками он работал редко. Но принцип понимал.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда первый вопрос. Pro bono publico. — Латынь далась ему неожиданно легко — она легла на язык как что-то давно знакомое, из другой жизни. — Кто приходил в Глухово за последние десять лет. Из тех кто не остался.

Зелик открыл другой блокнот — поменьше, с твёрдой обложкой. Полистал.

— В 1991 году приходил человек из налоговой. Хотел зарегистрировать Глухово как налогооблагаемую единицу. Ушёл через три дня. Причина ухода — не установлена. Предположительно — борщ.

— Борщ?

— Клавдия Ивановна угостила его три раза. После третьего раза он сказал что ему надо подумать. Больше не вернулся. — Зелик перелистнул. — В 1995 году приходил журналист. Хотел написать статью про аномальное место. Ушёл через неделю. Статью не написал. Сказал что не может объяснить. — Ещё страница. — В 2001 году приходили двое. Документов не показывали. Ходили, смотрели, спрашивали про Гениуша. Ушли на второй день.

— Что спрашивали про Гениуша?

— Про конвертор. Откуда энергия. Как работает.

— И что им сказали?

— Гениуш объяснил. Три часа. С формулами.

— И они ушли.

— После второго часа они перестали понимать. После третьего — ушли.

Яков Моисеевич усмехнулся. Это была профессиональная усмешка — не весёлая, а та которая означает понятно, этот метод тоже знаю.

— Значит за Глухово интересовались, — сказал он.

— Периодически. Semper aliquis, — всегда кто-нибудь. Но Глухово не интересно снаружи. Интересно только изнутри.

— Почему?

Зелик посмотрел на него.

— Потому что снаружи Глухово выглядит как деревня, — сказал он. — Маленькая. Бедная. Без перспектив. А изнутри — locus sui generis. Место само по себе. Таких мест мало. — Пауза. — Я проверял. На восьмистах сорока двух планетах. Таких мало.

Яков Моисеевич молчал.

— И ты, — сказал он наконец, — с восьмисот сорока двух планет — сидишь здесь. У колодца. В снегу.

— Да.

— Почему?

Зелик посмотрел на колодец. Потом на снег. Потом куда-то далеко — не в смысле расстояния, а в смысле чего-то другого.

— Quia hic est, — сказал он тихо. — Потому что здесь есть.

— Что есть?

— Вот это. — Зелик сделал маленький жест рукой — вокруг себя, в сторону домов, дыма, снега, всего. — Это.

Яков Моисеевич смотрел туда куда указал Зелик. Глухово смотрело обратно — спокойно, без претензий, как смотрит что-то что никуда не торопится потому что никуда не уходит.

— Понял, — сказал Яков Моисеевич. И открыл тетрадь.

Зелик — архив. Латынь — рабочий язык классификации. Информацию даёт по своим понятиям. Глухово снаружи — деревня. Изнутри — locus sui generis. Запомнить.

Потом подумал и написал ещё:

Двое в 2001 году интересовались Гениушем. Ушли после трёх часов формул. Метод защиты — эффективный. Непреднамеренный. Таких дел.

Конвертор он увидел после обеда.

Гениуш привёл его на задворки своего дома — туда где стоял сарай, а внутри сарая было что-то такое что Яков Моисеевич сначала принял за металлолом, потом за произведение искусства, потом решил что это одно и то же.

Конвертор был большой. Или маленький — зависело от угла. Он состоял из труб, катушек, зеркал разного размера, чего-то вращающегося и чего-то что просто стояло и гудело негромко — довольно, как кот после еды. От конвертора шло тепло — ровное, спокойное, настоящее.

— Вот, — сказал Гениуш с гордостью скромного человека который сделал что надо и не ждёт аплодисментов.

Яков Моисеевич ходил вокруг конвертора медленно. Профессионально. Смотрел на швы, крепления, соединения. За тридцать восемь лет он научился смотреть на любую конструкцию с одним вопросом: где слабое место.

Слабых мест он не нашёл. Это его удивило.

— Это работает, — сказал он. Не вопрос — констатация.

— Работает, — подтвердил Гениуш.

— На чём?

— На разнице температур. Снаружи минус двенадцать. Внутри плюс восемнадцать. Разница — тридцать градусов. Я её использую. — Он погладил конвертор по боку — как гладят лошадь. — И на спутниках.

— На натовских спутниках.

— Они проходят каждый день в 11:47. Тепловое излучение. Я его захватываю и конвертирую. — Гениуш сказал это с интонацией человека который нашёл монету на дороге и поднял. — Они всё равно тратят. Пусть идёт в дело.