Dante OUR – Свидетель Пустоты. Книга 2. Эхо Алого Пламени (страница 10)
Собрав всю свою волю в кулак, впитав в себя это напутствие, Джехён снова приложил ладонь к стене, всей поверхностью. Он закрыл глаза, отсекая давящий, враждебный мрак Пустоты, и погрузился в себя, в ту тишину, что царила за грохотом собственного страха.
Он искал то же смутное, едва уловимое чувство, что когда-то, как тончайшая нить, вело его к Юкари, – внутренний компас, шепчущий подсказки в самой глубине его существа.
Он выровнял дыхание, заставил его стать медленным и глубоким, замедлил бег мыслей, отогнав прочь панику. Он вызвал из памяти обжигающие, словно живые, образы: пылающие угли в глубине капюшона, искажённые всепоглощающей яростью, сухой, шипящий звук, с которым рождалось алое пламя, огонь, что выжигал душу. Он пропустил этот ужас через себя, не сопротивляясь, позволил ему заполнить каждую клеточку.
И тогда что-то дрогнуло. В нём самом. Где-то на самой грани восприятия. Мир вокруг поплыл, заколебался, уступая место чему-то иному, зыбкому и призрачному. Очертания стены растворились, неоновые огни растеклись в размытые пятна…
И проступили другие очертания. Синие, потёртые джинсы. Тёмное, мешковатое худи. Глубокий капюшон, намеренно скрывающий лицо. И единственный яркий акцент – ярко-красный, алеющий, как свежая кровь, шарф, трепещущий на невидимом, но ощутимом ветру.
– Сохэ? – его шёпот прозвучал оглушительно громко, как выстрел, в этой новой, рвущейся реальности, нарушив её хрупкое равновесие.
Фигура дёрнулась, резко, почти с угрозой обернулась. И хотя черт не было видно, Джехён физически, кожей, ощутил, как всё её внимание, острое, живое, сфокусировалось на нём, пронзило его насквозь.
Девушка одним стремительным, порывистым движением, полным нетерпения, скинула капюшон. Из-под него вырвалась короткая, беспорядочная стрижка с волосами цвета серебра, кончики которых были неестественно чёрными, как сажа, как сама ночь. Её глаза, широко распахнутые, сияли тем же странным, металлическим блеском, что и волосы.
– Ты? – в её голосе смешались шок, недоверие и щемящая надежда, прорвавшаяся сквозь все барьеры. Она ринулась вперёд, и прежде, чем он успел среагировать, её пальцы, цепкие и сильные, вцепились в его плечи с такой силой, что боль, острая и безжалостно реальная, пронзила ткань иллюзии, связав их воедино. – Ты должен отыскать меня! Слушай внимательно! Иди туда, где тени сгущаются сильнее всего! Где сама тьма начинает шептать!
– Но мне нужно найти свою подругу! – отчаяние, старый, знакомый спутник, заставило его голос дрогнуть, сорваться. – Юкари! Она где-то здесь, в опасности! Я не могу её бросить! Не могу!
– Найди меня, и мы спасём её! Обещаю! – её серебряные глаза горели решимостью, в них было что-то древнее, чем она сама. – Ты должен опередить Тень! Должен! Иначе… Иначе всё будет напрасно! Все жертвы, вся боль, всё это… Всё!
– Он… Он здесь? – Холодный, пронизывающий ужас сковал его, заставив похолодеть пальцы. Имя Хен Су не было произнесено, но оно витало между ними.
– Нет. Пока нет. Но если он почувствует мой след, если поймает хоть намёк на моё присутствие… Он явится в мгновение ока. Поторопись, прошу тебя! Времени нет!
Едва последнее, обрывающееся слово покинуло её уста, видение задрожало, затрещало по швам и рассыпалось, как разбитое зеркало, на тысячи осколков-ощущений.
Джехён дёрнулся, его веки резко распахнулись, впуская обратно давящую, тяжёлую реальность Пустоты, показавшуюся после того света вдвойне мрачной.
Первое, что он увидел, – несколько низкорослых, искорёженных, лишённых внятной формы фигур. Они медленно, с мерзкой, неторопливой уверенностью, сжимали кольцо вокруг них. Их контуры плавали, сливались с тенями, и от них веяло запахом тления и старых костей.
Ин Хёк, неподвижный и грозный, как скала посреди бушующего моря, стоял в центре этого адского хоровода, его мечи описывали в воздухе мерные, неторопливые, но готовые в любой миг взорваться кровавой жатвой, дуги.
– Сколько меня не было? – голос Джехёна был хриплым, горло пересохло и саднило, словно он наглотался пепла.
Ин Хёк, не отводя хищного взгляда от ползущих тварей, коротким, отточенным движением, лишённым всякого излишества, отсёк бледное, костлявое щупальце, тянувшееся к его ноге из сгустка мрака.
– Не знаю. Минут двадцать, не больше, – его ответ был краток, деловит и полон концентрации. – Но то, что ты проделал, сработало, как маяк в ночи. Привлекло всю эту… Нечисть. – Разобравшись с последним, с визгом отползающим призраком, он наконец повернулся к Джехёну, и в его усталых глазах читался немой, но огненный вопрос.
– Я видел её. Сохэ. Ту девушку, – Джехён выдохнул, всё ещё пытаясь вернуться в своё тело, отделить воспоминание от реальности. – Она сказала… Что я должен найти её до того, как это сделает Тень. Что только так мы сможем спасти мою подругу.
– Сохэ? – Ин Хёк нахмурился, его густые, седые брови поползли вниз, смыкаясь в суровую складку. – Ты не упоминал о ней раньше. Ни разу.
– Честно? – Джехён смущённо, почти по-детски, потёр ладонью затылок, чувствуя внезапный, нелепый прилив вины, как школьник, уличённый во лжи. – Я… Я не думал, что это важно. Она была просто… Частью того хаоса, что случился со мной до этого места.
– Но теперь это важно, – мягко, но с железной, не допускающей возражений настойчивостью парировал старик. – Она сказала, где её искать? Конкретное место?
– Там, где тени сгущаются сильнее всего… – повторил слова девушки Джехён, и эти слова прозвучали как приговор, как клеймо, обрекающее их на новый, ещё более опасный путь.
Лицо Ин Хёка окончательно окаменело. Все морщины на нём, эти карты прожитых лет и вынесенных битв, стали глубже, резче, черты заострились, вылепив маску из гранита и льда.
– Этого я и боялся, – прошептал он, и в его шёпоте была бездна усталости, копившейся десятилетиями, и горькое осознание неминуемо надвигающихся, ещё более страшных бед.
– Почему? Что там? – Сердце Джехёна упало, провалилось куда-то в ледяную пустоту. Он ненавидел этот тон, эту манеру старика говорить намёками, за которыми скрывались пропасти.
Старик медленно, будто его шея была из чугуна, поднял на него взгляд, и в его глазах, в этих выцветших, но не сломленных глазах, Джехён прочитал нечто, от чего кровь начала медленно, неотвратимо стыть в жилах.
– Там? – горькая, безрадостная усмешка, больше похожая на оскал, исказила его тонкие губы. – Там я очнулся, когда умер. Там начинается и заканчивается всё для таких, как мы. Это значит… Что наш путь лежит в Сакурай.
– Как долго до него идти? – в голосе Джехёна зазвучала тревожная, надрывная нота, смешанная с отчаянием и усталостью. Он не был готов к новым странствиям, его силы были на исходе.
Ин Хёк тяжело, с хрипом, как у человека, тащившего на спине неподъёмный груз, вздохнул, и его плечи сгорбились под невидимой, но ощутимой тяжестью этого известия.
– Вопрос не в том, как долго, мальчик, – его голос стал тихим и усталым. – Вопрос в том, как там уцелеть… – Он потянулся к своему ранцу, валявшемуся на земле, и его движения стали вдруг медленными, обдуманными, полными мрачной, безрадостной решимости. – Что ж… Чем раньше тронемся, тем быстрее найдём твою загадочную незнакомку. И тем больше у нас будет шансов на то, чтобы выбраться оттуда живыми.
Глава 4
Между двух огней…
Пустота.
Это место не было ни адом, ни чистилищем в привычном понимании этих слов. Оно было братской могилой для душ, недостойных покоя, и кладбищем надежд для тех, кто ещё помнил, что такое жизнь. Здесь время текло иными реками, вязкими и безвозвратными, унося с собой обломки воспоминаний, крупицы личности, саму суть того, кем ты был когда-то.
Души, обречённые на это вечное заточение, медленно, но неотвратимо разлагались. Они гнили заживо, их сознание разъедала безысходность, пока от их собственного «Я» не оставалась лишь неумолимая пустота. Они сходили с ума, шепча имена, которые уже забыли, и плача о мире, который стёрся из памяти, как старый рисунок на песке. Сильные духи – а такие здесь всё же встречались – могли продержаться дольше.
Они отчаянно цеплялись за свою боль, за свою ярость, за последние обрывки любви, потому что даже самое мучительное воспоминание было доказательством того, что они существовали. Но исход для всех был одинаковым. Разница заключалась лишь в том, насколько долгим и мучительным будет это падение.
Был ли у Кицунэ, шанс побороться? Этот вопрос, острый и навязчивый, как заноза в сердце, возникал в сознании Юкари снова и снова. В минуты редкого затишья, когда адреналин схватки отступал и накатывала леденящая усталость, она ловила себя на этой мысли.
Глубоко в душе, в самом её нутре, теплилась крошечная, но неукротимая искра. Искра отрицания. Она не была мертва. Её тело, пусть и повреждённое, пусть и находящееся в подвешенном состоянии между мирами, всё ещё дышало где-то там, в мире людей, под защитой Чанмина.
Она не была призраком, не была падшим духом. Она была Кицунэ, древней лисицей, и пока в её жилах текла сила, пока её когти могли рвать плоть, а воля – противостоять хаосу, всё ещё оставалась возможность. Возможность вырваться.
Увидеть его.
Её дни в Пустоте обрели свой собственный, извращённый ритм, похожий на дьявольский танец. Первым и главным актом всегда была битва с Ногицунэ. Гниющая лиса находила её с неумолимой точностью голодного хищника, чуя её светлую энергию сквозь слои иллюзорной реальности. Их стычки были яростными, безмолвными, если не считать свиста когтей, треск искажённой материи и тихого, прерывистого дыхания Юкари.