Данте Алигьери – Божественная комедия, или Путешествие Данте флорентийца сквозь землю, в гору и на небеса (страница 7)

Он говорил ещё, но я уже не слышал: моё сознание было потрясено новым видением. На вершине высокой башни, вздымающейся, как скала, над нами, вдруг вспыхнул огонь, разгорелось зарево, и в нём явились три женские фигуры: они извивались, как языки пламени, казалось, что они в крови с ног до головы. Их тела опоясывали ярко-зелёные многоголовые гидры, над головами вместо волос шевелились рогатые змеи. Учитель, которому не впервой были видения Преисподней, заметил моё изумление:

– Глянь-ка, явились! Познакомься с сёстрами Эриниями, они же свирепые Фурии! Та, что слева, – это Мегера. Справа – видишь, её всю трясёт то ли от ярости, то ли от рыданий – Алекто. Посредине – Тисифона.

Жуткие ведьмы так оглушительно вопили, указывая на меня, так свирепо били в ладоши и терзали себя когтями, что я невольно прижался к плечу наставника. А они орали:

– Где Медуза? Сюда, скорее! Медуза! Обрати его в камень! Мало было Тесею, мало он получил за свою дерзость, пробравшись сюда! Теперь ещё этот пришёл нас тревожить! Обрати его в камень!

– Отвернись и закрой лицо! – приказал учитель. – Если сейчас явится Горгона и ты взглянешь на неё, никогда тебе не увидеть света.

И он силой повернул мою голову и закрыл мне лицо своими ладонями поверх моих.

О здравомыслящий друг мой! Внимательно следи за моим рассказом, ибо то, чего, по-твоему, не может быть, – бывает!

Волны побежали по мутной болотной поверхности. Загрохотал гром, задрожали берега, заколыхалась трясина. Как два жарких пустынных вихря, столкнувшись, свиваются в смерч и крушат всё на своём пути, ломают ветви и валят деревья, и в страхе бегут от них люди и звери, так в сей миг нечто подобное урагану налетело, оглушило, ослепило и, завывая, унеслось.

Вожатый промолвил, отнимая руки от моего лица:

– Теперь посмотри туда. Что видишь в дыму и мраке?

Я с трудом разлепил глаза – и увидел.

По всей поверхности бескрайнего Стигийского болота скакали, разбегаясь, тысячи погибших душ, как лягушки удирают от аиста. Едва не наступая на них, не обращая на них никакого внимания, стремительно шагал по болотной равнине аки посуху Исполинский Пешеход. Облако света окружало его. Мрак подземного мира бежал от его лучезарного лика; он шёл, морщась от смрада, разгоняя рукой липкий болотный воздух.

Я обернулся к учителю, он дал мне знак, чтобы я стоял смирно и поклонился. Дивный Ангел, ни на кого не глядя, приблизился к воротам. В руках его оказалась тонкая трость – или, вернее, веточка. Он лишь слегка ткнул этим жезлом ворота – и они распахнулись. Онемела и окаменела демонская рать. А он возгласил, встав на пороге, и его голос прогрохотал на всю бездну:

– Эй вы, выблеванные небом, болотное племя! Что это вы обнаглели до такой дерзости – противитесь Высшей воле, которая не знает преград и которая властна стократ усилить ваши терзания? Не резон вам бодаться с судьбой! Гляньте-ка на вашего Цербера: как у него выдрана клочьями шерсть на горле – это ободрали его за строптивость!

Пророкотав эти слова, он повернул и понёсся обратно, скользя над присмиревшей трясиной. Нам он не сказал ни слова, и лик его полон был не нашими заботами и думами.

Мы же, ободрённые, пройдя злосчастными вратами, беспрепятственно вступили в город. В город Дит.

Мы вошли.

Оглядевшись, я увидел поле, великое и пространное, подобно полям по берегу Роны близ Арля или у Пулы в Истрии, над проливом Карнаро. Вся его поверхность была как будто изрыта гигантскими кротами; но это были не кротовины, а могильные холмы – большие, как курганы, и поменьше. Из могил там и сям вырывалось пламя, и сама земля была раскалена жарче, чем в кузнице раскаляют железо. В отверстиях этих могильных вулканов виднелись открытые крышки гробов. И такие тяжкие и мучительные стоны доносились оттуда, что нутро моё перевернулось, и я сам чуть не зарыдал.

– Кто здесь погребён?! – воскликнул я. – Их стоны невыносимы. Отчего они так терзаются?

– Это ересиархи, творцы всяческих лжеучений. Те, которые исказили истину, изуродовали её светлый лик. Сами они тут, и их последователи тоже. Посмотри, сколько их: могилы битком набиты. Каждому определено место по чину: изобретатели самых зловредных ересей погребены вместе с такими же злостными, те, что попроще, – с менее ядовитыми. Поэтому и гробницы их горят одни жарче, другие помедленнее.

С этими словами мы повернули направо и двинулись дальше между полем горящих гробов и высоченной крепостной стеной.

10. Шестой круг. Беседа с соотечественниками

Некоторое время шли в молчании. Мрачная стена нависала справа над нами, с левой же стороны жгло нестерпимым жаром и доносились несмолкающие стоны и вопли мертвецов. Не выдержав, я вновь обратился к вожатому:

– Невмоготу это слушать! Посмотри: крышки гробов открыты, никто их не стережёт. Отчего те, кто в них, не вырвутся, не удерут из пыточных камер?

И он в ответ:

– Двери-то распахнуты, а выход заперт наглухо. Они не могут перейти черту. Так постановлено Высшей волей. И так будет, пока не призовут их на поле Иосафатово, что в долине Кедронской. Там дадут им плоть, с которой они разлучились, и предстанут они перед Престолом Последнего суда. Впрочем, возродиться захотят не все. Глянь-ка в ту сторону: там собраны те, кто отрицал и бессмертие, и воскресение, – последователи безбожного Эпикура. Они утверждали, что вместе с телом умирает и душа, и после смерти нет ни суда, ни блаженства, вообще ничего: был человек, да весь вышел. Им только и остаётся страдать, потому что сами себя лишили надежды.

И я ему:

– Учитель, а можно хоть краешком глаза глянуть на кого-нибудь из здешних страдальцев?

– Что ж, твоя просьба будет, наверное, уважена. Погоди немного.

Он сказал это, и едва мы сделали десяток шагов, я вдруг услышал голос грубый и сорванный, какой бывает у старого боевого командира:

– Эй ты, чёртов тосканец! Живьём прёшь через огненный город, да ещё разглагольствуешь на проклятом тосканском наречии! Ну-ка, стой!

Я невольно остановился, озираясь.

– Подойди-ка поближе, будь добр, – услышал я тот же рокочущий голос. – Чую по твоей речи, что ты из той самой Туски, которой я, было дело, здорово насолил!

Слова эти вырывались из недр пылающего могильного холма. В испуге я отступил к учителю. Но он сказал мне:

– Что ж ты оробел? Сам просил о такой встрече. Посмотри: это Фарината. Он даже поднялся из гроба ради тебя: видишь – вылез до пояса!

Преодолевая страх, я вгляделся – и действительно увидел. Мертвец наполовину выбрался из огненной могилы; казалось, он силится выскочить из неё весь, но его держит незримая тяжесть. Крупная голова, кряжистый торс, могучие ручищи и этот неугасимый свирепый огонь в глазах! Таким был знаменитый Манетте дельи Уберти по прозвищу Фарината, злейший враг и разрушитель домов моих предков. Он озирался по сторонам так надменно, будто вся Преисподняя недостойна его взгляда.

Учитель подтолкнул меня в его сторону, шепнув:

– Поговори с ним. Только не бойся и будь твёрд в речах.

Не без опаски я подошёл поближе. Тот, из могилы, вонзил в меня пристальный взгляд и прорычал:

– Кто ты, бродяга? И кто твои предки?

Повинуясь львиному рыку, я сказал всё без утайки: и своё имя, и что принадлежу к роду Алигьери, много претерпевшему от сообщников Фаринаты. Он удивлённо поднял косматые брови.

– Жестоко враждовали твои со мной и с моим родом, и с моей партией. Дважды я побивал их и изгонял.

– Да, их изгоняли дважды, – возразил я, – но они возвращались и в первый раз, и во второй. Твои же приверженцы так и не научились смеяться последними. Как их изгнали тогда, вскоре после твоей смерти, так по сей день заказан им путь во Флоренцию.

Не успел он ответить, как вторая тень возникла над краем гробницы – только лишь голова, до подбородка, как будто этот мертвец стоял на коленях, не в силах приподняться выше. Глаза нового собеседника блуждали: казалось, он жадно высматривает, нет ли кого рядом со мной. Не увидев того, кого искал, он вдруг поник, зарыдал и с болью проговорил сквозь слёзы:

– Вот, ты здесь, ты, живой. Неведомая сила ведёт тебя через нашу беспросветную темницу. Но где мой сын? Почему моего Гвидо нет с тобой?

Боже всемогущий! Да это же старик Кавальканте, отец дорогого моего друга Гвидо деи Кавальканти! Увлечение безбожной философией привело его в эти места мучений. Я осторожно ответил:

– Не своей силой иду я. Вон тот, кто стоит поодаль в ожидании, он великий поэт древности, это он ведёт меня. Гвидо, может быть, вовсе не знал его и не почитал его помять…

Мгновенно выпрямившись, старик вскричал:

– Как, говоришь? не знал? не почитал? Он что, умер? Разве его глаза уже не наполняются солнечным светом?

И, не дождавшись ответа, со стоном рухнул обратно; более я его не видел. Фарината же тем временем, не шевельнувшись, не повернув головы, по-прежнему мрачно высился, как статуя, над могилой.

– Если это так, – продолжал он прерванную речь, – если те, о ком ты говоришь, столь скверно изучили моё искусство… Да, такая весть для меня горше, чем эта проклятая могила. Но и ты попомни мои слова: и пятидесяти раз не окрасится багрянцем лик Дамы Владычицы ночи, как и ты познаешь тяжесть науки вечного изгнанничества.

Он помедлил и произнёс чуть помягче:

– Впрочем, ты неплохой парень. Если уж не суждено тебе будет вернуться в родную Флоренцию, то пусть из этого окаянного мира в тот, солнечный, выведет тебя судьба. Скажи, земляк, почему соотечественники столь безжалостны к моему роду?