Данте Алигьери – Божественная комедия, или Путешествие Данте флорентийца сквозь землю, в гору и на небеса (страница 5)

Пока одна душа ворковала всё это, другая рыдала поодаль. От жалости и сострадания в глазах у меня потемнело, дыхание пресеклось, и я рухнул без чувств.

6. Третий круг. Цербер. Чревоугодники

Я очнулся. В памяти моей ещё носились скорбные тени влюблённых – невестки и деверя. Но я был в третьем круге, новые страсти и новые страдальцы окружали меня со всех сторон.

Третий круг – круг дождя. Вечный дождь, холодный, тяжкий, назойливый, никогда не перестаёт, лишь иногда перемежается мокрым снегом или градом. Мутные потоки пронизывают воздух, превращают твердь в зловонную хлябь.

Здесь царствует Цербер, его же именуют Неусыпающий Червь. У него три головы, три пасти скалятся и непрестанным лаем загоняют узников третьего круга в холодную вязкую грязь. Глаза его кроваво-красные, жёсткая шерсть на морде слиплась от слюны и крови. Раздутое брюхо висит над когтистыми лапами. Цепкими когтями он хватает попавшиеся ему души, царапает, рвёт, сдирает кожу. Истязаемые воют пёсьим воем, извиваются ужами, пытаясь вырваться из страшных когтей.

Увидев нас, разинул Цербер все три свои пасти, оскалил клыки и уже приготовился броситься, но вожатый проворно нагнулся, схватил ком земли и швырнул в отверстую среднюю пасть. Цербер мгновенно затих – так собака-попрошайка, которой кинули кость со стола, отбегает с добычей в уголок, и оттуда доносятся лишь ворчание и хруст. На минуту умолк непрестанный лай, до того тошнотворный, что лучше вовсе оглохнуть, чем вечно его слушать.

Мы шли по скользкому месиву; я чувствовал, что поминутно наступаю на что-то шевелящееся, на подобия тел человеческих, втаптываю их в жидкую грязь. Лишь стоны и хлюпающие, чавкающие звуки раздавались под нашими шагами.

Вдруг впереди какое-то существо отчаянным усилием высвободилось, приподнялось нам навстречу.

– Флорентиец, путешествующий сквозь бездну! – услышал я вязкий невнятный голос, будто кто-то силился говорить с набитым ртом. – Ты узнаёшь меня? Земляки мы. Ты родился раньше, чем я закатился.

Лицо его было измазано до неузнаваемости.

– Кто ты? Не узнаю тебя в маске. Назовись и расскажи, за какие грехи попал в это гиблое место.

Он прохрипел в ответ:

– Ты должен помнить меня: флорентийцы прозвали меня Чакко – поросячье имя – за то, что я любил пожрать и выпить. Слонялся по пирам да застольям, по крестинам, поминкам и свадьбам, там и сям выклянчивал жирный кусок. А вот теперь – видишь? – гнию под ледяным дождём. И не я один: тут вся компания – видишь? – такие же весельчаки, обжоры и пьяницы, обречены вечно, чавкая, копошиться в липкой жиже.

Язык его ворочался всё тяжелее, и он умолк. Первый встреченный мной соотечественник в мире мёртвых! Как бы ни было тяжко ему и мне, я не мог не поинтересоваться, что толкуют в Преисподней о бедной стране нашей.

– Да-да, я вспомнил тебя, Чакко. Право, до слёз больно видеть тебя, весельчака, в таком положении. Но ты мне скажи (может, у вас знают): что же будет с нашей родиной? Она как царство, разделившееся в себе. Почему флорентийцы жить не могут без вражды и раздоров? И остался ли там хоть один праведник?

С трудом, как мучимый одышкой, Чакко ответил:

– Будет вот что. Вражда и ссоры не утихнут. Дойдёт и до крови. Одна партия озверелых дикарей побьёт и изгонит другую. А потом и сама обессилит от внутренней свары и не устоит перед тремя царями, наступающими с трёх сторон. Тогда изгнанники вернутся, и родственники убитых захватят власть. И будут править гордо и немилосердно, тираня и топя в крови побеждённых, и бесполезны будут жалобы и мольбы о пощаде. А праведников там… – он на мгновение задумался, – всего двое: меньше, чем было в Содоме. Да и этих никто не слушает. Сам знаешь: в городе нашем только три искры способны воспламенять сердца – гордость, зависть и скупость.

Он вновь затих. Но я уже не мог остановить поток вопросов:

– Ты много знаешь, Чакко. Скажи мне, какова судьба наших вождей, которые до самой смерти противостояли неправедной власти? Где они – борцы за справедливость Фарината и Теггьяйо? И ещё Якопо Рустикуччи? И Моска? Что с ними? Где искать их – на небесах или в Преисподней?

– Там они все, там, в погребе. В компании ещё более убогих душ, чем наши. Спустись поглубже, может, встретишь. Но пёс с ними. Я вот что должен успеть сказать напоследок: когда вернёшься в тёплый мир живых, напомни там обо мне: мол, был такой Чакко. Память живых притупляет отчаяние мёртвых. Больше я не могу говорить, язык мой распух, не разлепить губы.

Он глянул мне в глаза, но произнести более ничего не успел, зрачки его закатились, голова поникла, и он плюхнулся в тухлую жижу.

Вожатый сказал мне:

– Ну всё: теперь он не встанет, пока труба архангела не протрубит о Последнем суде. И явится Победитель смерти, и все они, прозябающие здесь бестелесно, вновь будут одеты плотью. И примут прежний облик, и все предстанут перед Престолом, чтобы слышать Судью. И последний приговор прогремит на всю вечность.

Мы двинулись дальше, увязая в мерзком месиве. Я спросил:

– Учитель, мы знаем, что Суд состоится. А после Суда что их всех ожидает? Ужесточится казнь? Или помилованы будут? Или так и останутся гнить на своих кругах?

Он ответил:

– Ты многому обучался; что же говорит твоя учёность? Чем существо совершеннее, тем сильнее чувствует и страдание, и счастье. Те, кто здесь, – все они прокляты и казнимы, и по закону нет им прощения. Но и в них, в каждом, теплится лучик надежды. Кто знает, может, кого-то и помилует Вечный Судья.

Так мы шли этой долгой дорогой по кругу, ведя таинственный разговор. И вот наконец подошли к началу крутого спуска.

7. Четвёртый круг. Плуто. Сребролюбцы. Через Стикс в круг пятый

– Баба́й Ага́, Баба́ Шайтан, але́ппе!

Такой непонятный и дикий вопль взмыл откуда-то снизу, ударил по нашим ушам.

– Ба, да это Плуто, упырь с волчьей мордой, – воскликнул учитель, – узнаю его хриплый вой! Не бойся: как бы яростно он ни вопил, не в его власти остановить нас. Спускайся осторожно, с камня на камень.

И, заглянув вниз, в пропасть, крикнул:

– Замолчи, волчина бешеный! Грызи сам себя! Мы нисходим в твою яму, потому что такова воля Вышних, разрази тебя Михаил Архангел!

Как отяжелевшие паруса со снастями рушатся, когда ломается мачта, так рухнуло наземь свирепое чудище. И мы беспрепятственно спустились в круг четвёртый, в пропасть, куда стекается зло со всего мира.

Господи правосудный! Сколько я уже видел невыносимых мучений и сколько ещё увижу! Все мы отданы на съедение греху, он отравляет нашу жизнь и терзает нас после смерти.

Как волны в бурлящей пучине Харибды набегают, сталкиваются и разбиваются друг о друга, так здесь, в четвёртом круге, выплясывают грешники свою пляску.

Толпы народа разного возраста, облика, цвета кожи лупили друг друга, давили, трясли и ломали с визгом и воплями. С разбега неслись друг на друга, сталкивались так, что искры из глаз, и вновь разбегались, и при этом выкрикивали со злорадным отчаянием: «Ну что, накопил деньжат?» или: «Всё потратил, что было?» Они метались, как быки, которых гоняют по арене и травят на потеху публике, или как кулачные бойцы – расходились, собирались кучками, строились, снова сбегались, шеренга на шеренгу, с диким пением и криками перемешивались в драке.

От такого зрелища вновь заныло моё сердце. И я спросил:

– Учитель, кто они? Кое у кого – вон в том ряду слева – я вижу, выбриты макушки. Неужто тут, среди грешников, священнослужители католической церкви?

И он мне в ответ:

– Это те, кто при жизни был одержим жадностью и скупостью, а вместе с ними – безумные расточители. И те и другие служили сребролюбию, страсти, которая помрачает разум. Копили ли они, или отчаянно тратили – они отвергли то, что истинно ценно. И теперь, лишившись всего, осуждены на вечную битву стенка на стенку: скупцы на расточителей, расточители на скупцов. Бьются до упаду и не могут одолеть. А те, о ком ты спросил, – по внешности были служители церкви, а на деле – рабы своей алчности. Есть среди них и прелаты, и кардиналы, и даже папы.

– Странно! – воскликнул я, вглядываясь в беснующиеся перекошенные хари. – Почему я не вижу среди них знакомых? Я ведь знавал многих больных этой болезнью.

– Если и встретишь, так не узнаешь, – ответил наставник. – Алчность искажает не только душу, но и внешность. Жалкая жизнь, которую они вели, сделала их уродами. Так и будут они, как бараны, бодаться между собой и в день Суда поднимутся из могил с искажёнными рожами и сжатыми кулаками.

И, помолчав, добавил:

– Те, кто не умеют принимать и давать, сами себя лишают сокровища – Божьего мира, который прекрасен. Сами бросаются в эту бессмысленную потасовку. Видишь, мой мальчик, как прерывисто дыхание Фортуны и как коротко действие земных благ, из-за которых род человеческий ведёт вечную драку. Всё золото подлунного мира, даже если собрать его в одну кучу, не даст и минуты передышки ни одной из этих измученных душ.

– Учитель, – воскликнул я, – вот ты сейчас помянул Фортуну. Много я про неё слышал, но толком не знаю – что она такое? Правда ли, что в её когтях все блага мира?

Он покачал головой и промолвил:

– Ох, необразованные вы люди! Ну так слушай, что я тебе скажу про Фортуну. Тот, Кто всё знает и наперёд всё видит, Он, когда создал небо, и солнце, и звёзды, и все светила, дал им такой закон, что каждое из них светит каждому, и свет равномерно распределяется по Вселенной. Вот так же и для земного блеска определил Он правительницу и распределительницу, чтобы по временам передавать тленные ценности от народа к народу, от одного семени другому, вопреки воле человеческой. Поэтому так и устроено на земле: один народ властвует до поры, другой до поры прозябает под чужой властью, и всё это по произволу той, которая прячется от вашего понимания. Как змея в траве: вы не видите её, а она следит за вами. Она определяет, судит и карает в пределах своих владений, как другие слуги Божьи в своих пределах. Она всегда изменчива, всегда в движении. Она внезапно является и так же внезапно исчезает. Её дело – то, что вы называете «превратности судьбы». Вот кто она, которую бранят и проклинают даже те, кто должен быть ей вечно благодарен. А она, блаженная, не слышит брани. Вместе с другими первотворениями Божьими она вращает свой обруч земной сферы и радуется. Однако хватит об этом. Пора поспешить: нас ждут ещё бо́льшие страсти. Звёзды, при восходе которых мы тронулись в путь, уже клонятся к закату. Нечего медлить!