Данте Алигьери – Божественная комедия, или Путешествие Данте флорентийца сквозь землю, в гору и на небеса (страница 4)

Меж тем сумрак вокруг сгустился. За разговором я не заметил, как мы вступили в тёмный лес… Так мне показалось вначале. Однако, оглядевшись хорошенько, я понял, что это не деревья, а столпившиеся в тяжком безмолвии души человеческие. Мы шли довольно долго среди них, забирая вправо. Наконец впереди забрезжило некое подобие света – то ли уголья тлеющих кострищ, то ли далёкие зарницы. В этом диковатом свечении можно было различить несколько величественных фигур.

– Кто это? – спросил я. – И что за сполохи вокруг них?

Искры сверкнули в глазах учителя, и он ответил высокопарно:

– Слава их имён так ярко блистала там, наверху, в земном мире, что Небесный Царь смилостивился и даровал им кое-какое послабление.

Не успел он договорить, как до нас донеслось:

– Сальве!

– Приветствуем тебя, возвышенный поэт!

– Наконец ты вернулся! В мире теней было скучно без тебя!

Навстречу нам шествовали четверо: ни грусти, ни радости в их лицах, лишь спокойное бесстрастие.

Учитель успел прошептать мне на ухо:

– Тот, впереди, который с мечом в руке, – Гомер, начальник поэтов. За ним ковыляет деревенщина Гораций; третий – пылкий Овидий, а последний – юный гений Лукан. Они достойны меня, а я достоин их, вот они и приветствуют нас, и правильно делают.

Четыре гения подошли к пятому. Моему взору предстала невиданная картина: тесным кружком за дружеским разговором – величайшие светила и отцы поэзии! Перекинувшись между собою несколькими фразами, они удостоили приветствием и меня (учитель мой, видя это, улыбнулся). Я оказался шестым в компании великих! Все вместе мы проследовали дальше, туда, где светились огни, ведя негромкую беседу, понятную лишь посвящённым.

За разговором приблизились мы к некоему селению или граду. Оттуда исходил свет как бы от множества свечей. Град был опоясан семью стенами, одна выше другой, а вокруг пробегала извилистая речка, которую, однако, удалось перейти «аки посуху»; затем мы проследовали через семь ворот и оказались в саду – или, вернее, на просторной зелёной лужайке. Там оказалось великое множество душ, важных и попроще, говорливых и молчаливых: кто сидел, кто возлежал на травке, а иные прохаживались взад-вперёд. По большей части тут собрались души степенные, речь вели неторопливо, приятными голосами. Мы отошли в сторонку, на открытое возвышенное место, откуда всё было хорошо видно. Мои спутники принялись рассказывать мне и показывать, кто есть кто.

Сколько тут оказалось знаменитостей!

– Это Электра, дочь Агамемнона, со своими присными. Там – герои-троянцы, среди них Гектор о чём-то толкует с Энеем. Вот сам Юлий Цезарь в доспехах – до чего ж он похож на хищную птицу! Там сидит на травке Камилла и плачет по своём женихе, а возле, склонив голову к ней на колени, прилегла убиенная амазонка Пентесилея…

Царь Латин на престоле с дочерью Лавинией, а близ них древний Брут, изгнавший царей из Рима. Вон кружок важных дам: Лукреция с кинжалом в груди, Юлия, Марция и Корнелия. А поодаль в сторонке одиноко скучает воинственный Саладин. Бородатый старец среди кучки философов – это, конечно же, сам Аристотель, учитель всяческой мудрости. В окружающей его толпе узнал я курносого Сократа и широкоплечего Платона, стоявших поближе к отцу философии; чуть поодаль – Демокрит, считавший бытие вереницей случайностей, Диоген, Анаксагор под ручку с Фалесом, Эмпедокл, Гераклит и Зенон. И ещё показали мне собирателя лекарственных трав Педания Диоскорида; и Орфея, и Туллия, и Лина, моралиста Сенеку, геометра Эвклида, и звездочёта Птолемея, врачей Гиппократа, Ибн-Сину и Галена, и мавра Аверроэса из Андалуса, толкователя греческих мудрецов. Всех не могу перечислить, ибо впереди у нас долгое повествование, да и слов никаких не хватит рассказать обо всём, что видел.

Но нам пора было покинуть избранное общество. Мы вдвоём отделились от шестёрки великих и отправились своим путём – из освещённых покоев туда, где нет света.

5. Второй круг. Минос. Блудницы и прелюбодеи

Второй круг оказался глубже и у́же первого, и насколько он теснее, настолько больше горя и боли растворено в его сумраке.

Всякого вошедшего сюда встречает, злобно скалясь, судья Минос, получеловек-полузверь. Он допрашивает и определяет степень виновности каждого. Когда несчастная душа попадает сюда, то предстаёт перед ним, восседающим на судейском кресле, и, дрожа, исповедует все свои прегрешения. И он, великий законник, определяет, в какую юдоль Преисподней отправить прибывшего. Он делает так: обвивает осуждённого своим длинным, острым, как бич, хвостом столько раз, на сколько кругов собирается его сбросить в бездну, и, размахнувшись, швыряет туда. Перед ним всегда толпятся в очереди перепуганные души. Одна за другой подходят, говорят, выслушивают приговор и низвергаются в пропасть.

Завидев меня, безжалостный судья оторвался от своих дел и завопил:

– Куда лезешь, скот, не в свою клетку! Здесь убежище скорби! Войдёшь и не выйдешь: вход сюда широк, а выход-то ох как узок!

Мой вожатый ответил за меня:

– Не шуми, Минос. Такое дано повеление – оттуда, где могут всё, что хотят. Исполняй и не спрашивай ни о чём.

Чудище умолкло. Едва мы проследовали мимо, подул резкий ветер, какой бывает на море зимой в лютое ненастье. Отовсюду неслись звуки, снова эти невыносимые ноты, похожие и на отдалённые стоны, и на смех, и на плач, и на вой морского ветра. Я принялся озираться по сторонам и увидел души, влекомые как бы вихрем, вверх, вниз, из стороны в сторону. Их било, как волны о скалы, они падали камнем вниз и снова взмывали вверх, так, что у меня, глядящего на них издали, замирало сердце. Несметные тени носились вокруг, корчась от неутолимой боли. Они издавали скорбные стенания, словно птицы, гонимые холодами и ветрами, и в их завываниях таилось что-то изнуряющее, как неутолимая жажда.

– Кто они? И почему они воют, как будто воздух жжёт их?

– Им нет и не будет покоя. Они вечно носятся по воздуху и не могут остановиться. Это души тех, кого погубили вожделения плоти. Прелюбодеи и блудницы, сладострастники и распутницы. Тут много персон, известных тебе по романам и поэмам. Хочешь увидеть своими глазами? Тогда гляди!

Я молча кивнул, и он продолжал:

– Вот она, например. – Он указал на женскую тень, летающую кругами, как вспугнутая птица. – Её зовут Семирамида, она – жена и наследница Нина, царя той земли, которая теперь принадлежит султану. Она, как говорится, служила демону сладострастия, и столь рьяно, что законом дозволила своим подданным всякие виды блудных соитий, дабы самой не быть судимой. А вон ещё одна, Дидона: она клялась быть верной усопшему мужу Сихею, но изменила ему с Энеем, а когда тот оставил её, покончила с собой, бросившись в огонь. А вон та – царственная блудница Клеопатра…

И он долго ещё рассказывал – и было о ком. Я увидел Елену, которую называли Прекрасной, – из-за неё десять лет воевали ахейцы с троянцами. И великого Ахилла, который сразил амазонку Пентесилею и сам был сражён вожделением. И соблазнителя чужих жён Париса, и Тристана, влюбившегося в супругу своего сюзерена, и других знаменитостей – всех не перечесть.

– Учитель, – прервал я нескончаемый поток имён, – а можно мне поговорить с кем-нибудь из этих, унесённых ветром?

– Дождись, когда кто-нибудь подлетит поближе, и попроси.

Едва только подуло в нашу сторону, я крикнул навстречу вихрю:

– Души страждущие! Поговорите со мной кто-нибудь, поведайте свою печаль.

Как голубь и голубица слетают к гнезду и кружат около него, влекомые желанием, так две души ринулись к нам, отбившись от той стаи, где главенствовала Дидона.

– О добрый герой! О красавец! – заворковала одна из них нежным голосом. – Благодарим! Благодарим! Ты навестил несчастных страдальцев. Ты сошёл сюда, в пурпурную тьму, из мира светлого, который мы обагрили своей кровью! Если бы Царь Небесный не отверг нас, мы помолились бы за тебя, ибо ты снизошёл к нам в наших неимоверных страданиях.

Две голубиные тени продолжали, кружась, свои страстные речи.

– Что сказать? Что сказать? Слушай, слушай, пока приутих бурный ветер и не крутит нас, и не вертит.

Я родилась в городе у моря, недалеко от тех мест, где река По в низовьях разделяется на рукава и протоки. Совсем юной меня выдали замуж за Джанчотто, синьора Римини. Я была прекрасна, а муж мой безобразен. Влюбился в меня его младший брат, красавчик Паоло. От его огня загорелось и моё молодое сердце. И страсть вспыхнула с такою силой, что, как видишь, и здесь, в небытии, мучает нас она обоих и жжёт. Муж застиг нас в прелюбодеянии и зарезал его и меня. Так любовь довела нас до смерти. Убийце нашему гореть вместе с Каином в глубинах Преисподней!

Столько было горькой тоски в этом голосе, что я поник головой, и комок подкатил к горлу.

– О чём задумался? – спросил поэт.

– Нет слов, до чего это печально. Вот скорбная участь! Вожделели блаженства, а обрели вечные страдания.

Как я ни был растроган, любопытство заставило меня снова обратиться к несчастной душе:

– Франческа, Франческа, от твоей повести слёзы наворачиваются на глаза. И всё же: как так случилось, что вы от сладких вздохов перешли… как бы это сказать… к осуществлению желаний?

– Как больно! – пропела она в ответ. – Ничего нет больнее, чем в несчастье вспоминать о былом блаженстве. Спроси у учителя – и ему ведома эта мука. Но если ты хочешь узнать, как нас насмерть сразила любовь, – я расскажу, если не захлебнусь слезами. Однажды мы читали вдвоём, развлечения ради, роман про Ланселота: о его великой любви к королеве Гвиневре. Мы были одни, и нам нечего было бояться. Пока мы читали, наши взоры невольно пересекались; он краснел при этом, а я бледнела. И вот, дошли мы до того места, где дама позволяет влюблённому рыцарю поцеловать её. Тогда и мой влюблённый не удержался, поцеловал меня в уста. Он затрепетал весь, и трепет его передался моей душе и всему моему телу. Сладкой ловушкой стала нам книга: выпала она из моих рук, и так мы её и не дочитали.