Данияр Сугралинов – Ночь хищников (страница 18)
Нет ответа.
У купола осталось 37 % прочности. Очередной выстрел излучателя с юга, еще кусок энергощита долой. Какой-то особенно мощный амбал выломился из подлеска метрах в тридцати, пулемет одной из машин снес ему плечо, но тот попер дальше — здоровенный, под три метра, с левой рукой, болтающейся на лоскуте кожи. Вторая очередь снесла голову, тело по инерции сделало еще два шага и упало.
Мне нужен кто-то, кто отвлечет скейра, подберется на расстояние и хотя бы пару секунд продержится. Таких у меня… похоже, только Эдрик. И он молчит.
Интерлюдия
Эдрик
Его звали Эдрик Гинто, ему было четырнадцать лет, и он умел ждать.
В деревне, откуда он был родом, рыбаки выходили в море затемно и часами сидели неподвижно, пока не придет рыба. Дядя Анхель однажды объяснил: кто ерзает — тот голодный, кто замер — тот сытый. Эдрику тогда было лет шесть, и смысл он понял по-своему, но правило запомнил. С тех пор ждать у него получалось лучше, чем говорить.
Сейчас он лежал в зарослях папоротника, вдавившись в мокрую землю, и смотрел на инопланетное чудовище, которое, как сказал Капре, называет себя скейр. Смотрел через просвет между стволами, стараясь не дышать.
Четырехрукая тварь остановилась в ста двадцати метрах юго-восточнее купола, за поваленным деревом, и возилась со своим оружием. Капре отобрал у другого скейра такое же и назвал его «Граммофоном». Что она там делает? Может, перезаряжает? В любом случае, серебристые конечности двигались быстро, после чего скейр переместился.
Следивший за ним Эдрик уже выучил ритм: после выстрела НЕХ замирала на полторы-две минуты, потом перемещалась и стреляла снова. Третий раз за последние двадцать минут.
На краю зрения запульсировал конверт с новым сообщением в клановом чате. Эдрик, не отрывая взгляда от скейра, скосил глаза и прочитал, что пишут соклановцы. Все обращались к нему.
Он только отмахнулся. Доложить позицию? Смешно — они же видят его точку на клановой карте, знают, что он рядом. Константин Бергман не позицией его интересуется, а проверяет, слышит ли Эдрик приказы.
Потому он никому и не ответил, даже Капре. Потому что если слышит и отвечает — тогда Денис скажет ему «вернись», и придется вернуться. А возвращаться нельзя, потому что Эдрик кое-что задумал.
Следующее сообщение было таким важным, что Эдрик перечитал его дважды.
Новость заставила Эдрика занервничать, сердце заколотилось так часто, что казалось, его грохот может привлечь внимание к убежищу. Эдрик аккуратно, чтобы не шевельнулась ни одна ветка, подтянул «Скорпион» и проверил магазин. Полный, двадцать патронов. Против твари это, наверное, как плевок, но Капре написал «отвлечь», а не «убить». Эх, сейчас бы магнитное ружье как у Виктории и Рамиза… Но босс закупал оружие только для боевого крыла, в которое, к огромному разочарованию Эдрика, его не включил. Но как так?
Сегодня Эдрик докажет, что Денис ошибался…
Стоило так подумать, как на призыв босса в чате откликнулся Макс-сан:
Эдрик усмехнулся, хотя усмешка получилась кривая — от неподвижности свело щеку. Макс-сан тоже хотел себя проявить, но Капре его не пустил. Капре никого не пустит, он всегда так: самое сложное берет на себя, а остальным велит сидеть. Потому и нельзя отвечать в чат — ответишь, и Денис скажет «назад», а приказ Капре Эдрик еще ни разу не нарушил. Проще не слышать.
Мысль была простая и ясная, как дно лагуны в штиль, причем никакая не героическая и не отчаянная, а обычная рыбацкая: сеть нужно выбирать в правильный момент, иначе останешься без улова.
В деревне Санта-Крус-де-Лагуна до Жатвы жили шестьдесят три человека. Это если считать с детьми и стариком Гальярдо, который последние два года не вставал с кровати. Рыбаки, лодочники, одна учительница, три продавщицы с рынка в Мабанлоке — ездили туда каждое утро на машине одноглазого Хосе Игнасио. Эдрик тоже ходил, только в другую сторону, на север вдоль побережья, к отелю «Калигайахан», где подрабатывал на кухне и таскал чемоданы туристам.
В день Жатвы он вернулся домой пораньше — повар отпустил.
Дядя в деревне не жил. Он приезжал из Мабанлока на старом мотоцикле, который чихал так, что куры разбегались за полкилометра. Мать Эдрика, Эмма, младшая сестра Анхеля, ставила на стол рис и жареную рыбу, отец доставал крепкое пиво «Красная лошадь», и дядя садился на веранде, откинувшись на пластиковом стуле, и начинал рассказывать.
Он работал охранником в каком-то складе на окраине Мабанлока — так, во всяком случае, считали в Санта-Крус. Но иногда, после третьего пива, дядя начинал говорить вещи, которые говорить не следовало. Смотрел на кого-нибудь из соседей и ронял:
— Гальярдо, тебе бы лучше не ездить в Мабанлок в следующую среду. Просто поверь.
Или:
— Лурдес, скажи мужу, чтобы больше не возил рыбу через Пуэрто-дель-Соль. Пусть идет через старую дорогу. Не спрашивай почему.
Мать отмахивалась. Отец смеялся и подливал шурину пива. Соседи переглядывались и крутили пальцем у виска, но дядю уважали: он привозил из города лекарства, чинил генератор, и однажды разобрался с тремя рыбаками с соседнего острова, которые ставили сети на их территории. Как именно разобрался — Эдрик не знал. Те рыбаки больше не появлялись в их краях.
Когда началась Жатва и родители Эдрика обратились и сожрали младшего брата, дядя Анхель оказался одним из тех, кому система дала статус чистильщика. Нулевой уровень, как и у Капре поначалу, но для человека, который и до конца света знал, как обращаться с оружием и людьми, этого хватило.
Анхель на рассвете ввалился в курятник, где затаился Эдрик, весь в грязи, с мачете и армейским рюкзаком, огляделся и сказал одно слово: «Бежим». Он был без мотоцикла — пришел пешком, по дороге из Мабанлока, часа четыре быстрым шагом, когда в деревне уже творился ад.
Из шестидесяти трех жителей деревни к тому моменту на ногах оставались десятка полтора, а остальные обратились и набросились на соседей в первые же минуты Жатвы. Сосед Альберто успел разрядить охотничье ружье в собственную жену, прежде чем его утащили. Дети кричали.
Эдрик тоже кричал, особенно когда на него накинулась мать. Еще громче, когда дядя Анхель снес ей мачете голову и крикнул собираться.
Спорить было некому и не о чем. Дядя Анхель забрал тех, кто мог двигаться, — четверых выживших, включая Эдрика — и увел их вглубь острова, к старым японским бункерам, оставшимся со Второй мировой.
Бункеры спасли. На два дня.
На третий бездушные нашли убежище. Четверо человек и один чистильщик продержались до вечера. Потом Анхель сказал:
— Я уведу их. Даже если помру, так хоть с пользой. А вы бегите к лодкам!
Он увел. Как — Эдрик не видел, потому что бежал, держа за руку маленького Карло. Крепкая Эсмеральда несла старого Гальярдо на спине, хотя, как потом поняли, Гальярдо уже не дышал.
Дядя Анхель не вернулся, а через неделю Эдрик узнал от одного из выживших, что тело дяди нашли в трех километрах от бункеров. Рядом с ним валялись девять упокоенных бездушных, сломанное мачете и пустой автомат.
Дядя Анхель умер с пользой.
Что случилось с Эсмеральдой и маленьким Карло, Эдрик мог бы рассказать, но не хотел вспоминать. Достаточно одного: к концу первой недели Жатвы из шестидесяти трех жителей Санта-Крус-де-Лагуна остался он один.
До «Калигайахана» он добирался двое суток, вдоль побережья, питаясь крабами и дождевой водой, и когда его нашли выжившие из отеля, они приняли грязного оборванца за бездушного и чуть не убили…
Воспоминание померкло, когда скейр сместился на двадцать метров ближе к куполу, и Эдрик насторожился.
Он осторожно пополз следом, на локтях, придерживая «Скорпион» у бедра. На этой дистанции тварь выглядела иначе, чем полчаса назад: стало видно, как подрагивают сочленения бронекостюма при каждом шаге, как серебристая кровь запеклась в царапине на колене — след от прошлого боя, — и как тихо, на грани слышимости, гудит излучатель во время перезарядки. Низкий, утробный звук, от которого ныли зубы.
Эдрик подумал о Капре. Не о лидере клана «Безымянный», не о чистильщике, а о том человеке, который в отеле «Калигайахан» бросил ему дубину. Не вручил торжественно, не произнес речь, не спросил, умеет ли мальчишка-нулевка драться.
Просто кинул, проходя мимо, и сказал: «Держи, пригодится».
И ушел. Эдрик тогда не знал русских слов, чтобы сказать нужное, и выдавил единственное, что пришло в голову:
— О-о, Деннис! — «Да, Денис!»
Капре не обернулся — наверное, не услышал, а может, услышал, но не придал значения. У него хватало забот, было не до филиппинского подростка с палкой.
А Эдрик стоял, сжимая дубину обеими руками, и смотрел ему в спину.
«Вот кто умрет с пользой», — подумал он тогда. Не «вот кто победит» или «вот кто спасет всех». Умрет с пользой, как дядя. А значит, надо быть рядом, чтобы, когда придет время, сделать то же самое. Ведь хуже нет, когда ты бесполезен. Даже если мир сыпется ко всем чертям.