Данияр Сугралинов – Двадцать два несчастья. Том 8 (страница 12)

Мы с Наилем обрадованно переглянулись и синхронно кивнули. Немного потратили время на обсуждение, сколько надо, скинулись вдвоем по пятерке. И решили, что десять тысяч на день рождения вполне даже неплохо. Такая сумма — это почти как ползарплаты Фроловой, так что, думаю, она будет довольна. И все, что надо ребенку, купит.

Но, кажется, больше всех остался доволен Пивасик.

Время еще до вечера было с запасом, и мы занялись своими делами: тетя Нина перемыла посуду, Наиль что-то там копался возле машины, переодевшись в мой старый спортивный костюм, а я все-таки принялся дописывать программу.

Когда пришло время, мы переоделись (тетя Нина заставила меня надеть костюм, белую рубашку и галстук, хотя я хотел ограничиться джинсами и толстовкой, но она сказала, что я врач и должен быть одет правильно), потом подъехал Анатолий, и мы, принаряженные, поехали к Фроловым.

— Есть здесь, где цветы купить? — по дороге спросила тетя Нина.

— Ой, цветочный магазин давно закрыт, — хмыкнул Анатолий. — А зачем вам цветы? Что, там той Ольке цветы так надо? Она и не понимает в них ничего. Малая еще.

Мы как раз подъехали ко двору Фроловой, машина остановилась, мы начали выгружаться. И первое, что я увидел — перекошенная физиономия соседа Игорька, который как раз вышел во двор покурить и вдруг увидел меня.

Глава 6

Лицо соседа вытянулось, словно пузыри на коленках старых треников, и Игореша стал похож на изумленного мопсика. Это явно была реакция на мое появление, так что я решил на всякий случай не заострять на нем внимание. Сделал вид, что отвлекся, подавая руку тете Нине, которая как раз в этот момент царственно выбиралась из машины.

Тетя Нина превзошла самые смелые ожидания. Лук, то есть образ ее, не только поражал наивных местных жителей, но и даже видавшего виды меня ввергал в изрядную задумчивость. Темно-синий велюровый брючный костюм, причем штаны широченные, как говорила одна известная секретарша, «от бедра», и ярко-зеленая блуза с роскошными пенными оборками делали ее похожей если не на Незнайку, то как минимум на эпатажное творение Ле Корбюзье. Это такой французский архитектор. На лацкан жакета, который виднелся через расстегнутое пальто, была прилеплена огромная лилово-оранжевая брошь, сделанная из каких-то китайских полимерных пластмасс и чудо-перьев (надеюсь, это не Пивасика так общипали).

— Какая у вас брошь! — икнув от неожиданности, пролепетал шокированный Наиль, не в силах скрыть эстетическое потрясение.

— Да! Броши я люблю, — с видом английской королевы на приеме в Тронном зале Букингемского дворца величественно молвила тетя Нина. — У меня их раньше имелась целая коллекция. Но давно, еще в замужестве. Тогда они были у меня дорогие, золотые, с драгоценными камнями…

— А где же они? — спросил Наиль, а я не успел наступить ему на ногу.

— Пришлось все продать. Большую часть муж пропил, — вздохнула она и махнула рукой. — Но ничего. Пусть у меня теперь такие, но зато к каждому наряду есть своя отдельная брошь. А к некоторым даже разные. Я их под настроение меняю, — с гордостью заявила она. — Ну, идемте же!

Я подал ей руку, и мы парой прошествовали вперед, Наиль покорно семенил сзади вместе с Анатолием. И старался не обгонять (тетя Нина была на каблуках и поэтому по свежему ледку двигалась бочком, словно креветка, или же как сильно пьяный конькобежец из Буркина-Фасо).

Жена Анатолия, как я понял, уже давно была на месте, в то время как он ездил за нами, в связи с чем был крайне ворчлив и недоволен. Так что всю дорогу скверно ругался словами, которым явно не место в словаре Даля. Ведь Ксюша специально посадила его за руль, мотивируя тем, что надо, мол, «нашего доктора» привезти, а на самом деле — для того чтобы он не выпил в гостях. Чем Анатолий и был крайне раздосадован и дико опечален.

Мы вошли в дом, благополучно миновав остолбеневшего Игорешу…

…и нас мгновенно накрыл густой и концентрированный праздничный шум, звон посуды, смех и радостный гомон многих людей.

В большой зале («зала» — так называется у них праздничная комната «для гостей» и была она женского рода), которая могла вместить человек около сорока, как раз и находилось столько народу. Я уже бывал здесь, но в этот раз тут стояли длинные столы и лавки, застланные пестрыми домоткаными дорожками. Столы были накрыты обычной цветастой клеенкой. А на столах, мамочки дорогие, какой там только еды не было! Но в основном доминировала местная марийская кухня: и трехслойные ажурные блины коман-мелна, и подкоголи (вид специальных мощных вареников с мясом, картошкой и грибами), и сокта (запеченная кровяная колбаса с румяной корочкой, истекающая ароматным мясным соком), и полашкамуно (это такой запеченный в печи омлет с картошкой). Но и это не все! Я там даже оливье заметил.

— О-о-о, Сергей Николаевич! — воскликнула Фролова, завидев наше появление, и аж подскочила со своего места.

Разговоры мгновенно стихли, и множество любопытных взглядов обратилось на нас. Тетя Нина приосанилась и тайком поправила брошь, Наиль попытался сделаться незаметнее, а я, заметив здесь и Венеру, широко улыбнулся и сказал:

— Здравствуйте!

Нам отвечали, здоровались, спрашивали, как дела, каждый хотел что-то сказать, причем срочно, мужики пытались пожать руку, поэтому образовалась небольшая давка и стихийная суматоха. Которую, кстати, очень быстро привела в порядок, к моему удивлению… Лида. И она же нам показала, куда садиться.

Места нам выделили, я даже в этом и не сомневался, почетные — возле самой хозяйки, во главе стола. Детям же место за столом тоже нашлось, правда, аж в самом конце, но тем не менее я обратил внимание, что десяток разновозрастных детей за праздничный стол тоже пустили.

Когда мы чинно расселись, первый тост попросили сказать меня. Я достал конверт с деньгами из кармана пиджака — нашим маленьким коллективом было принято решение, что именно я буду говорить все тосты и вручать подарок.

— Двенадцать лет Оле, — тихо шепнула тетя Нина, которая уже успела навести все справки у Лиды.

Я встал и, дождавшись, когда все стихнут, поднял бокал с вином и сказал:

— Дорогая Оленька, сегодня у тебя важный день, праздник. Сегодня тебе исполнилось двенадцать лет. Это еще хорошая уютная пора, золотое детство. Хорошее, потому что ты возле мамы, возле своих родных, соседей, в школе и в своем родном поселке. Я точно знаю и очень надеюсь, что ты вырастешь большой умницей, что у тебя все будет хорошо, и что ты добьешься очень многого и достигнешь больших высот. Но кем бы ты, Олечка, ни стала в будущем, чего бы ни достигла, ты всегда должна знать и понимать, что главный, кто тебе дал этот импульс — это твоя мама. Посмотри на свою маму, Оля. Она у тебя большая молодец, одна поднимает вас троих, как бы ей ни было тяжело. Причем прекрасно справляется с этим нелегким делом. Вы всегда сыты, одеты, ходите в школу, она занимается вашим воспитанием, причем очень хорошо, я это вижу. Более того, она согласна даже взять на время мальчика Борьку, у которого в семье случилась беда и которому сейчас некуда деваться. Вот такое большое и золотое у нее сердце. И ты должна, Оля, понимать, что твоя мама для тебя в этой жизни — все. И если ты будешь хоть немножко похожа на свою маму, считай, жизнь у тебя удалась. Я желаю тебе всего самого наилучшего! Будь здорова и счастлива!

С этими словами я вручил конверт Полине Илларионовне, которая сидела бледная, с блестящими глазами, кусала губы, и слезы текли по ее щекам. На нее поглядывали со все возрастающим уважением. Многие женщины прослезились. Да и некоторые мужики тоже. И тут Генка не выдержал и сказал:

— Тогда давайте выпьем за это, что ли! За Ольку и Полинку!

И сразу все обрадовались, зазвенели бокалами, рюмками и стаканами, дружно выпив за первый тост. Только Анатолий сидел как свирепый дундук и знай наяривал подкоголи, раз выпить нельзя.

Эх, видели бы вы, какими глазами на меня смотрела Полина, да и все остальные женщины. Они глядели так, что срочно захотелось, словно Кафка, который жаловался на это в своих письмах к Фелиции, стать маленьким робким росточком и заныкаться куда-нибудь в тихую норку, чтобы никто не видел и не знал. Но это было буквально на миг. Так, небольшое наваждение, которое я отбросил, даже не оглядываясь на все это. А затем сказал от души:

— Как же здесь у вас хорошо!

Все много ели и пили. Соседки по столу поначалу пытались выведать мое семейное положение, но их быстренько шугнула тетя Нина. Пили, к слову, в основном местный самогон. Причем как мужчины, так и женщины. Лишь перед нами стояла бутылка полусладкого красного вина. Как дорогим гостям, видимо.

Я почти не пил, но так как игнорировать тосты, сказанные от души, было бы некрасиво, делал так, как поступал когда-то мой научный руководитель еще в той жизни. На праздники он приходил и ему наливали спиртное в бокал — коньяк или вино. Он после тоста немного отпивал. А затем доливал минеральной водой. Следующий тост — опять. И так все время. В результате у него в бокале в конце концов образовывалась только минеральная вода. А дальше он уже смотрел по обстоятельствам — мог уйти домой, а мог так и цедить эту минеральную воду до конца вечеринки.

Заиграла музыка. Анатолий, которому поручили «крутить музон», раз он все равно трезвый, жахнул «Тополиный пух». И все повскакивали со своих мест танцевать. Особенно молодежь.