Данияр Сугралинов – Двадцать два несчастья. Том 6 (страница 34)

— Иначе ты сойдешь с ума. У тебя уже начался распад личности, ты вообще не соображаешь, что делаешь.

Кажется, Райка не совсем понимала, о чем я говорю, поэтому я перешел на более понятный ей язык.

— Ты полная дура, — пояснил я. — Этот Витек с тобой до тех пор, пока деньги, которые ты получаешь на Борьку, не закончатся. А закончатся они задолго до его восемнадцати. Или даже еще раньше: после четырнадцати это уже не ребенок, а отдельная юридическая единица. Если сын откажется жить с тобой, то и этих денег у тебя не будет. И как думаешь, когда ты еще больше постареешь, и выпадут последние зубы, а денег больше не будет, Витек возле тебя останется? Или другую дуру найдет, помоложе?

Райка посмотрела на меня затравленным взглядом и не ответила.

— А сын? Ладно, сейчас он маленький, лежит там в палате интенсивной терапии и мечтает о мамочке. А когда вырастет и все поймет, он с тобой останется?

Райка промолчала. Только нервно сглотнула.

— А ты, вместо того чтобы проведать своего сына, чем занималась?

— Меня к нему не пускают!

— Тебя не пускают? А ты сколько раз туда сходила?

Райка молчала.

— Сколько? — надавил голосом я.

— Так а зачем идти так далеко, аж в Морки, если все равно не пустят?

— То есть ты за эту неделю даже ни разу не сходила в больницу и не узнала, как там у твоего ребенка дела? — изумился я. — В реанимации!

— Я Венеру спрашивала, она звонила туда.

— Венера ему не мать. И что она может узнать? А если даже она и позвонила, то узнала всего лишь официальную информацию. А ты, Райка? Ты ему одежду передавала? Игрушки, может?

— Мы люди бедные, одежды у нас лишней нет, — фыркнула Райка и с вызовом уставилась на меня.

Видно было, что, пробухав три дня подряд, она пропила последнюю совесть и мозги.

— Ну правильно, — кивнул я. — Конечно нет. Откуда у вас лишняя одежда для ребенка? Потому что все деньги, которые ты получаешь на сына, вы с Витьком дружно пропиваете.

— Мы не пропиваем! Не смей так говорить! — взвизгнула Райка.

— Да? А на что же вы живете? За какие такие шиши пьете? Вот ты где сейчас работаешь?

— У нас нет работы! А в Морки далеко ходить…

— Ах, у вас нет работы! Но почему-то вон Венера Эдуардовна работу себе нашла. Почему-то Станислав работу нашел. Почему-то другие где-то работу нашли.

Я повернулся к Венере:

— Где у вас тут есть работа?

— Да много где. К примеру, у нас в совхозе можно устроиться, еще временные места есть, — начала перечислять Венера. — Мужики на Севера, на вахту ездят. Зимой еще некоторые работают у Рыжего Фильки, он хорошо колбасу копченую делает, и бабы у него тоже работают, но больше когда птицу бьют, они на обработке. Но за сезон неплохо так получают. Это выгодно. А еще в саду у нас работают. В Чукше большой сад совхозный остался, вот там собирают яблоки, потом на вино заготовителям сдают…

— То есть в принципе при желании работа даже в Чукше есть, — подытожил я и добавил: — А вот у меня знакомая, мамина подруга, старушка на пенсии, вяжет пинеточки и продает их через интернет. И имеет каких-то пятнадцать-двадцать тысяч в месяц дополнительно. А у вас работы нет, ай-ай-ай, что же делать?

— Я не могу на работу ходить! Я занимаюсь ребенком! — фыркнула она.

— Ребенком ты занималась, когда сидела в декрете и он сиську сосал. Сейчас он уже сам может и штаны надеть, и умыться, — сказал я. — Так чем же ты занимаешься?

— У нас здесь нет детского сада, — оскорбленно фыркнула она.

— Хотя о чем я говорю! Я же сам, собственными глазами видел, как ты своим ребенком занимаешься! До какого состояния ты его довела, — покачал головой я. — А твой этот сожитель Витек, чем он занимается?

— Он только вышел из тюрьмы, — с вызовом сказала Райка, — и приводит здоровье в порядок.

— Хорошо же он приводит здоровье в порядок, — опять покачал головой я и посмотрел на Венеру. — Это ж надо, такой новый метод нашли: водкой приводить здоровье в порядок! Инновационная методика!

Потом повернулся обратно к Райке и спросил:

— Кстати, а какое отношение он имеет к вашей семье?

— Он мой муж!

— Ну, вы же официально не расписаны. Я паспорт твой видел.

— А какая разница? Он перед богом мой муж, — пафосно заявила Райка.

Я смотрел на нее и понимал, что даже на минимальную интеллектуальную работу у нее стойкий иммунитет.

— А почему у Борьки значится в метрике, что он Иванович, а не Викторович? Это не его сын?

— Его! — набычилась Райка. — Я отчество своей матери записала. По деду.

— А почему тогда так записано?

— Потому что у него нет отца. Там стоит прочерк.

— То есть ты оформила себя как мать-одиночку и теперь получаешь повышенные материальные средства от государства, для того чтобы с настоящим отцом их вместе пропивать? При этом на ребенка денег у тебя нету, и вы его довели до такого состояния, что он чуть не умер, — констатировал я и озадаченно покачал головой с невольным восхищением. — Даже подстраховалась на всякий случай. И, чтобы уж наверняка, записала его не Викторовичем, а Ивановичем! Гениально!

Райка сердито засопела и ничего не ответила.

— В таком случае я скажу, чем все это дело для тебя закончится, — сказал я. — Я теперь сам пойду на принцип, раз ты так себя ведешь, и добьюсь того, чтобы этот ребенок к тебе не попал никогда. Да, он тебя любит, всю эту неделю мамочку звал, плакал. Но мамочка сорвалась и со своим сожителем куролесила. Бухала все эти дни! А про сыночка в реанимации даже не подумала. Поэтому я сам найду хороших людей, которые возьмут Борьку к себе, и ты его больше никогда не увидишь. Никогда в жизни! Это я тебе обещаю, Райка.

Лицо ее перекосило от гнева.

— Я тебе глаза выцарапаю!

— Выцарапай, — кивнул я. — Попробуй. Тогда сядешь, причем надолго. И даже после этого все равно своего сына никогда больше не увидишь. Правильно я говорю, Венера Эдуардовна?

— Правильно, Сергей Николаевич, — подтвердила она.

И Райка сломалась. Она сначала завыла тоненько, по-бабьи. Заголосила, с подвыванием, со слезами и соплями. А затем, уже не сдерживаясь, заверещала, охая и причмокивая, навзрыд, на всю амбулаторию. Она рыдала, долго билась в судорогах.

Я же ей не мешал, давая возможность выплеснуть все эмоции. Когда сил у нее больше не осталось, она утихла, лишь плечи изредка вздрагивали.

Венера тогда тихо спросила:

— Что будем делать, Сергей Николаевич? Мы хотели отправить ее в ПНД, но в таком состоянии… Я даже не знаю.

Я посмотрел и сказал со вздохом:

— Увы, других вариантов у нас нету, Венера Эдуардовна. Отправлять ее на пятнадцать суток к участковому? Там, насколько я понимаю, одна общая камера. И что, она с Витьком будет опять там зажиматься? Это не то. А оставлять ее где? Здесь, что ли?

— Кстати, можно и здесь, — сказала Венера.

— Но мы ее не можем оставить одну здесь. — Я посмотрел на нее как на маленькую. — Венера Эдуардовна, сами подумайте. Она сейчас отвяжется, пойдет бродить по кабинетам, влезет в любой шкаф, найдет какие-то препараты, нажрется их, умрет, а мы с вами потом сядем вместе.

— Нет. Она будет под присмотром!

— Под чьим присмотром? — не понял я и добавил: — Я скоро уезжаю в Морки, не могу я здесь оставаться.

— Под моим присмотром, — упрямо повторила Венера.

— В каком смысле?

Венера потупилась, покраснела, а потом тихо прошептала:

— Я здесь все эти дни ночую. В амбулатории. Просто вам не говорила.

— Как так? — удивился я.

— Да вот так. — Она обреченно махнула рукой и вышла, чтобы не слышала Райка, в кабинет, где мы принимали пациентов.