Данияр Сугралинов – Двадцать два несчастья. Том 5 (страница 40)

Я хотел возразить, но осекся. Старик смотрел спокойно, без вызова — просто констатировал факт. Откуда он это взял — непонятно, но спорить почему-то не хотелось.

Мы помолчали. Старик перехватил вязанку поудобнее и вдруг сказал:

— Чудеса вокруг, а люди не видят, — усмехнулся дед. — Мать моя овду видела. Это злой дух такой. Матери тогда четырнадцать было, это до войны еще было. Вышла она в огород, а там вдоль прясла то ли идет, то ли крадется. Высокая и вся в шерсти. Идет не шибко быстро, останавливается, нагибается, дальше идет. Мать к соседу побежала, вместе смотрели — стоит, не уходит. А потом за овраг ушла. Отец с ружьем ходил, сказал, что следы нашел — шерсть на кустах.

Я слушал молча, чувствуя, как встают невольно дыбом волосы на загривке и на руках, и пока не понимая, как связать предостережения бабки Евдокии, слова старика и историю о его матери. Но связь была, я просто ее не видел.

Тем временем старик пожевал губами, посмотрел куда-то за спину, потом добавил:

— А я и сам видел. Мальчишкой еще. С ребятами шли с трассы, она по скошенному полю шла. Свистнули, думали, человек, а она обернулась и нырнула за кусты. Шерсть у нее комками, как у собаки бродячей. Всю ночь потом собаки в деревне лаяли.

— Что это было? — спросил я.

— Говорю же, злой дух. Овда. — Старик пожал плечами. — Слышал про овду?

Я покачал головой.

— Высокая, выше человека. Вся в рыжей, как песок, шерсти. Ступни назад развернуты. Идет — след в другую сторону ведет. У нас говорят, она в горах живет, а еще лошадей шибко любит. Заездит до смерти, если поймает. Или защекочет и на дерево забросит.

Звучало как сказка из тех, которыми пугали детей, чтобы не уходили далеко от дома. Но старик не улыбался.

— Ты ее не встретишь, — добавил он. — Она к чужим не выходит. Но ночью здесь лучше не гулять. И если услышишь голос знакомого — не отвечай и не оборачивайся.

— Почему?

— Потому что это не он. — Старик помолчал. — Здесь много чего водится. Мы привыкли — живем рядом. А вы, городские, не понимаете, думаете, что сказки. А потом удивляетесь.

— Чему удивляемся?

Старик чуть повел головой:

— Всякому. Почему болеете без причины. Почему в семье разлад. Почему снится плохое.

— А вы не удивляетесь?

— И мы удивляемся, но другому. Ведь у нас как говорят? Вакшку веле тор пордеш, туня турлын савырна, — сказал он на марийском. — Переводится так: только жернова крутятся равномерно, а жизнь оборачивается по-разному. Понял, москвич?

Он кивнул, развернулся и зашагал прочь, вязанка поскрипывала за его спиной. Я смотрел ему вслед, лихорадочно размышляя над сказанным, пока старик не растворился в сумерках.

«Овда, — подумал я. — Может, он и есть овда?»

И поймал себя на том, что не смеюсь. Здесь, в этом лесу, смех казался неуместным.

Дальше шел осторожно, вздрагивая от эха собственных шагов и невольно ускоряясь.

Наконец Морки показались впереди, и я вздохнул с облегчением.

Интересно, зачем ему меня пугать?

Глава 19

Я оставил за спиной знакомую улицу — к моему счастью, никого из соседей не было видно, — вошел во двор, закрыл калитку и поднялся по ступенькам.

К еще большему моему счастью, ни Валеры, ни Пивасика не было — бегали где-то, засранцы. Или накуролесили и спрятались. Я порадовался тишине, засыпал им корма, переоделся.

Но сил сесть поужинать уже не было — я рухнул на кровать и долго так лежал, бездумно таращась в потолок в некой полудреме: и не бодрствовал, и не спал. Тело отдыхало после столь напряженной работы, которая была у меня в последние сутки. Я лежал, и так хорошо мне было, что поневоле почувствовал, как засыпаю.

Закрыл глаза и провалился в полудрему, но внезапный стук в дверь вырвал из сна.

— Сергей Николаевич! — крикнул кто-то снаружи. — Сергей Николаевич!

Ну вот, не успел я и полчаса отдохнуть, как уже опять кому-то понадобился. Да, беспокойная нынче жизнь в марийской деревне.

Я встал, накинул пиджак и вышел открыть дверь. На пороге стояла давешняя женщина, жена того мужика, которого корова лягнула копытом.

— Здравствуйте, — удивился я. — Вы ко мне?

— Я на секундочку, — сказала женщина и протянула кастрюлю.

— Что это?

— Супчик. Гороховый, на телячьих ребрышках. Знаю, что вы вчера всю ночь оперировали, а живете один, готовить некогда…

— Я взяток не беру, — возмущенно покачав головой, сказал я.

— Какая взятка, Сергей Николаевич! Обычный суп! Вы мужа моего спасли, считай, с того света вернули, а я вам тарелку супа пожалею?

Она вздохнула, и я взял кастрюлю, чтобы женщина не расплакалась.

— Спасибо. Перелью в свою, а эту верну?

— Завтра заберу. Вечером пирожков вам принесу — на пресном тесте с творогом, такие вы точно едите! — Улыбнувшись, добавила: — И спасибо, что вы мне сказали молиться. Я же боженьку просила, и он вашей рукой водил и помог. И весь день сегодня молилась, в церковь ходила, в синагогу и даже в наш центр…

Я не придал значения последним словам и сказал:

— Ну вот, это правильно. Лучше уж так, чем сидеть и переживать. Но подкармливать меня больше не нужно. Я сам себе вполне успешно готовлю.

— Конечно, конечно, — словно китайский болванчик закивала она, и при этом лицо у нее стало как у Валеры, когда он размышляет, как стырить у меня со стола чего-нибудь вкусненького, но так, чтобы я не увидел.

Закрыв дверь, я посмотрел на кастрюлю — теплую, тяжелую, вкусно пахнущую горохом, луком и мясом. Простая деревенская еда, какой никто мне за всю мою прошлую жизнь ни разу не приносил.

И тут же раздался знакомый крик:

— Суслик!

Вернулись мои оборванцы… Из-за печки с выражением вселенской скорби на морде выбрался Валера. Пивасик покачивался на люстре, хищно глядя на кастрюлю в моих руках, и многозначительно молчал.

— Корм я вам дал, так что сами справляйтесь, — сказал я и решил поужинать сам.

Суп оказался еще почти горячим. Так что греть я его не стал. Сел за стол и начал медленно, не торопясь есть. Густой, наваристый, с разваренным горохом и мягким мясом, которое само отходило от косточек. Кусочки моркови и лука золотисто плавали в гороховой гуще, придавая супу особый аромат. И было это так тепло и уютно, что я на секунду даже пожалел, что у Анатолия нет телевизора — включил бы сейчас для фона и с удовольствием посмотрел какой-нибудь хороший фильм.

В реальность меня вернул Пивасик, дерзко сев мне на плечо и хрипло выкрикнув в ухо:

— Семки гони!

В общем, развеял мне весь уют, паразит.

Когда все поели, а я медленно пил ромашковый чай, Валера запрыгнул мне на колени и замурлыкал. Пивасик на плече затих, похлопывая клювом, а я сидел таким пиратским капитаном и ухмылялся — вот и вся моя семья. Нет, определенно нужно завести подругу. Потому что даже эпидемиологические исследования во многих странах мира показали, что женатые мужчины живут в среднем дольше, чем холостые…

Валера вдруг поднял голову и уставился куда-то в темноту за окном. Потом зевнул, показав розовую пасть, и снова уткнулся мне в ноги.

— Ничего там нет, — сказал я ему. — Или ты что-то увидел?

Он не ответил. Впрочем, коты вообще редко отвечают на глупые вопросы. Тем более Валера.

Допив чай, я пошел спать, но стоило поудобнее устроиться, как Валера запрыгнул на кровать, потоптался и улегся мне на ноги. Тяжелый стал, зараза.

Я посмотрел на лохматую тушку и вдруг заметил, что Валера снова уставился в угол комнаты, причем прижав уши и сузив глаза.

— Что там? — спросил я.

Валера не ответил. Смотрел в угол секунд десять, потом фыркнул, отвернулся и снова улегся. Я тоже посмотрел в угол — ничего, кроме старой иконы и паутины.

«Кошки видят то, чего не видим мы», — вспомнились слова какой-то пациентки. Она еще говорила, что, если кот шипит на пустое место, значит, в доме нечисто.

Бред, конечно. Но Валера все-таки смотрел в тот угол очень пристально.

С этой мыслью я закрыл глаза и уснул.