Данияр Сугралинов – Двадцать два несчастья. Том 5 (страница 33)

Я высвободил руку и пошел к выходу, но обернулся в дверях.

— И накормите его сейчас нормально. Кашей с котлетами той же, чтобы уровень глюкозы выровнялся, а то опять качнет.

— Да-да, конечно!

Уже на крыльце меня догнал голос Людмилы Степановны:

— Сергей Николаич! А про болото — это я так, не со зла! Обливайтесь на здоровье! Хоть из пожарной машины!

Я хмыкнул, не оборачиваясь, и пошел обратно на свой участок.

Утреннее солнце уже поднялось над крышами и вовсю золотило окрестный пасторальный пейзаж, на улице чуть потеплело — насколько вообще может потеплеть поздней осенью в Морках. Где-то лаяла собака, кудахтали куры, из соседнего двора тянуло дымком от печи.

Валера осторожно выглянул из-за угла дома, явно решая, можно ли уже вылезать из укрытия.

— Все, — сказал я ему. — Ложная тревога. Игорек просто забыл, что печень не запасное колесо, ее не поменяешь.

Валера мяукнул и потрусил ко мне, требовательно задрав хвост.

Блин, нужно все-таки прикупить фуфайку. И желательно темную.

Дома я прикинул план действий на день. Так как сегодня по новому графику я должен был работать в Морках, и времени до начала рабочего дня еще было достаточно, я торопливо проглотил свой завтрак, подхватил чашку с кофе и пошел в комнату листать новости, просматривать электронку и соцсети.

Обычно я старался с утра этим не заниматься, но спал я сегодня мало, ночь вышла крайне тяжелая, так что сонную одурь из себя нужно было выгнать хоть тем же быстрым дофамином.

Я врубил свой новый ноутбук и углубился в новости. Кратко просмотрев основные политические события (обычно я читаю там только заголовки, чтобы убедиться, что мир пока стоит на месте), перелистнул сообщения о том, что какая-то фотомодель рассталась с очередным мужем, а затем влез в раздел «Наука» и капитально так завис.

И было отчего: в Академии наук чествовали профессора Лысоткина и доцента Михайленко за исследование в области нейрохирургии, которое сделал я.

У меня аж в глазах потемнело. Зарычав от ярости и широко размахнувшись, я швырнул кружку в стену — она разлетелась вдребезги, и кофе расплескался бурыми потеками по обоям.

Что-то вякнула Система, но я не хотел успокаиваться, потому что ярость требовала выхода.

Последней каплей стал Пивасик, задумавший вдруг спеть что-то из шансона:

— Крысу выведет жизнь сама из хат…

— Заткнись! — взревел я.

Пивасик заткнулся на полуслове и притворился мертвым, а Валера, который потихоньку подбирался ко мне с целью прыгнуть на колени, прыснул обратно на кухню.

А я, устыдившись, что напугал питомцев, застонал от бессильной злости. Не успел! Пока я тут изображал из себя хорошего и внимательного доктора, в Академии наук мои лавры пожинают плагиаторы!

Мрази. Впрочем, за полвека в науке я убедился в одном устойчивом паттерне: интеллектуальное воровство, в отличие от обычного, обладает свойством накапливать отложенные последствия. Причем это никакая не мистика, а банальная статистика наблюдений.

Дело в том, что плагиатор присваивает результат, но не путь к нему. Он получает формулу, но не понимание, почему формула именно такова. И когда на конференции или защите ему задают неочевидный вопрос, он не способен ответить, потому что никогда не проходил через тупики, ошибки и озарения, которые пережил настоящий автор. Эффект Даннинга — Крюгера в чистом виде: человек настолько некомпетентен, что не осознает глубины собственной некомпетентности, пока не столкнется с ней публично.

Я видел это много раз за свою карьеру. Сначала триумф, потом неловкие паузы на вопросах, слухи в кулуарах и, наконец, тихое профессиональное забвение. Репутационный крах бывает особенно сокрушительным, поскольку падать приходится с чужой высоты.

Но есть и другое. То, что я не могу объяснить рационально, хотя и наблюдал достаточно часто, чтобы перестать считать совпадением. Плагиаторам почему-то перестает фартить и за пределами профессии: у одного сгорела дача, у другого ушла жена именно к тому аспиранту, которого он когда-то обокрал, у третьего нашли опухоль через полгода после защиты чужой диссертации. Связь без очевидной причины, но слишком устойчивая, чтобы ее игнорировать.

Мой дед называл это просто: «Бог шельму метит». Я, выросший в советской науке, долго сопротивлялся подобным формулировкам, но с годами пришел к выводу, что некоторые закономерности существуют независимо от того, можем мы их объяснить или нет. Можно называть это кармой, можно — статистическим шумом с подтверждающим смещением. Но я верю в первое.

Но это будет потом, а мне хотелось сейчас!

И тогда я понял, что сейчас сделаю что-то непоправимое. Выходить из себя, однако, было никак нельзя. Мощным усилием воли я попытался продышаться: глубокий вдох на четыре счета, наполняя легкие до предела, затем задержка на семь — и в эти секунды кровь словно густеет, замедляется, — и, наконец, долгий выдох на восемь, выпуская воздух тонкой струйкой, пока не останется ничего.

Не помогло. Красная пелена никуда не делась.

Еще раз: вдох — четыре, и ребра расходятся, задержка — семь, и сердце стучит в висках, выдох — восемь, и плечи опускаются сами.

Снова мимо.

Только с третьей попытки пелена наконец отступила. Я выдохнул и пошел на кухню, где заставил себя медленными глотками выпить большой стакан воды, а потом продышался еще раз — уже для закрепления.

Помогло. Хоть мало, но лучше, чем ничего. Руки все еще противно дрожали от вопиющей несправедливости.

Снова тренькнула Система, и я опять застонал — эта вспышка ярости отняла у меня две недели жизни! Счет к Лысоткину и Михайленко еще больше возрос.

Чтобы не натворить ничего такого, я пошел во двор.

Сегодня я специально решил не бегать — не отошел еще после тяжелой операции, не выспался, ни к чему грузить не восстановившийся организм. Думал, дойду быстрым шагом до больницы, а побегаю уже вечером. А то для сердца накладно будет.

Но сейчас, после таких новостей, я решил немного порубить дрова. Нужно было выпустить пар, иначе взорвусь от негодования. Я всегда очень сильно переживал, когда видел несправедливость, особенно если она затрагивала меня или близких, но такое мерзкое, гнусное воровство чужой работы — это уже за гранью добра и зла.

Я схватил топор, поставил его на полено и жахнул — н-на!

Представил, как лопается череп Лысоткина.

Еще полено. Н-на!

Череп Михайленка раскалывается надвое.

Новое полено — н-на! Н-на!

Я рубил и рубил, не обращая внимания ни на что, да так, что мне стало жарко.

И тут сквозь яростный туман в голове я услышал, что меня зовут.

— Сергей Николаевич! Сергей Николаевич!

Я развернулся.

Видимо, в этот момент у меня было такое дикое лицо, что соседка Людмила Степановна аж отпрянула с тихим ойканьем.

Это меня моментально отрезвило.

— Что такое? — спросил я недобрым голосом.

Но она лишь покраснела и не смогла выдавить из себя ничего, хоть и силилась. Ее выпученные глаза смотрели куда-то справа и вниз.

Я перевел взгляд на руку и обнаружил, что продолжаю держать топор.

Изо всей силы вогнал его в колоду и затем развернулся к соседке:

— Что опять случилось, Людмила Степановна? — спросил я ее почти нормальным голосом.

— Ох, напугали вы меня, Сергей Николаевич, — пролепетала она.

— Вы ради этого оторвали меня от дров? — прищурился я и, к несчастью, все-таки сорвался: — Чтобы сообщить, что я вас напугал? Или с Игорем что-то еще случилось?

От моего злого напора соседка сдала назад и жалко залепетала:

— Я не потому! Не потому! Игорек в порядке… Но вы же врач! А там… Там Смирновы!

— Что Смирновы? — спросил я, и Людмила Степановна залопотала еще быстрее:

— Кажется, померли они! Я заглянула к ним. Хотела напомнить про долг. У них же сегодня пенсия. Так-то они всегда отдают. Но только напомнить надо. А иначе забудут. Все мозги пропили. Но они честные. Отдают всегда…

— Так что с ними? — поторопил соседку я.

— Лежат на земле и не дышат. У Ерошки морда вся синяя аж. У него и так она всегда на третий день синяя делается. А это — прямо почти черная. А Любка так вообще…

— Идем! За мной! — на ходу велел я и побежал во двор к Смирновым.

Людмила Степановна аж взвизгнула от взволнованного восторга и рванула за мной.

Мы выскочили на дорогу и устремились ко двору Смирновых. У калитки справа стояли две женщины. Одну я раньше видел — тоже соседка. Вторая, очевидно, ее знакомая, пришла к ней и зацепилась языком.