Данияр Сугралинов – Двадцать два несчастья. Том 5 (страница 32)
Людмила Степановна, появившаяся за моим плечом, всхлипнула:
— Я думала, он просто спит! А потом стала будить — а он не просыпается!
Я присел рядом и схватил Игоря за запястье. Пульс частил — не меньше ста ударов в минуту слабого наполнения. Кожа была липкая и холодная, даже держать неприятно, как лягушку потрогал.
Система, похоже, пришла в себя после ночного отдыха и активировалась:
Вот оно что. Алкогольная гипогликемия не самая частая штука, но и не редкость, особенно в деревнях. Механизм простой: печень, занятая переработкой алкоголя, перестает выбрасывать глюкозу в кровь. Если при этом человек ничего не ел — сахар падает. Добавим сюда жировой гепатоз, который и без того нарушает работу печени, и получим картину маслом: мужик выпил вечером, не закусывая толком, потом проспался, а наутро организм остался без топлива.
— Людмила Степановна, — сказал я не оборачиваясь. — Он вчера пил?
Мне никто не ответил, и я обернулся. Соседка стояла бледная, теребя край халата, и отводила глаза.
— Ну… это… немножко.
Я кивнул на пустую бутылку.
— Пол-литра — это «немножко»?
— Дружок заходил, — тяжело вздохнув, признала она. — Посидели…
— А ел он что-нибудь?
— Да откуда ж я знаю?! Я ему кашу на плите оставила, а он… — Людмила Степановна махнула рукой. — Ленивая жопа! Сто раз говорила: поешь нормально! А он все «потом, потом»…
Значит, пил без закуски или почти без нее. Потом завалился спать. За ночь печень, и без того больная, израсходовала последние запасы гликогена на обезвреживание алкоголя. А утром компенсировать падение глюкозы стало просто нечем.
— Мне нужно что-то сладкое, — сказал я. — Варенье, сахар, мед, сок — что угодно. Быстро!
Людмила Степановна метнулась в сени. Послышался грохот, звон стекла, отборная деревенская ругань.
Я приподнял Игорю голову и попытался привести его в более вертикальное положение. Тяжелый, килограммов сто двадцать, не меньше, и совершенно безвольный.
— Игорь! — Я похлопал его по щекам. — Слышишь меня?
Губы его шевельнулись, из горла вырвалось что-то невнятное, похожее на стон.
Хорошо. Глотательный рефлекс сохранен, сознание еще не провалилось полностью.
Людмила Степановна вернулась с початой банкой малинового варенья в одной руке и пачкой рафинада в другой.
— Давайте варенье.
Я зачерпнул густую рубиновую массу прямо пальцами и размазал по деснам и внутренней стороне щек Игоря. Часть глюкозы всосется через слизистую — это быстрее, чем через желудок.
Игорь поморщился, дернул головой, но я крепко держал его за подбородок.
— Тихо. Глотай.
Прошла минута, другая. Людмила Степановна стояла рядом, беззвучно шевеля губами — то ли молилась, то ли проклинала кого-то.
Наконец взгляд Игоря начал обретать осмысленность. Он моргнул, сфокусировался на моем лице, нахмурился.
— Ты… ты кто?
— Сосед. Сергей Николаевич, врач. Лежи спокойно, Игорек.
— Чего это я на полу?..
— Сахар упал, вот организм и отключился.
Он попытался сесть, но я придержал его за плечо.
— Не спеши. Сейчас выпьешь сладкой воды и полежишь минут десять. — После чего повернулся к Людмиле Степановне и велел: — Разведите три ложки сахара в стакане теплой воды.
Она мгновенно унеслась на кухню.
Когда стакан был принесен, я помог Игорю сесть и заставил его выпить все до дна мелкими глотками. Он морщился, но глотал послушно — видимо, чувствовал себя достаточно паршиво, чтобы не спорить.
— Так, — сказал я, когда стакан опустел. — Теперь слушайте, соседи, внимательно, оба.
Людмила Степановна присела на краешек дивана, прижавшись к сыну, будто боялась, что он снова отключится.
— Алкоголь блокирует выработку глюкозы в печени. Пока организм занят переработкой спирта, печень перестает выбрасывать сахар в кровь. У здорового человека с нормальной печенью и при нормальном питании это не страшно — запасов хватает. Но если печень уже больная, а человек при этом не ест, сахар падает до опасного уровня. Мозг остается без топлива и начинает отключаться.
Игорь слушал, глядя в пол.
— У тебя, Игорь, судя по всему, печень уже не в порядке, — продолжал я. — Жировая дистрофия, скорее всего. Это значит, что пить натощак тебе категорически нельзя. Вообще пить не стоит, но если уж пьешь — обязательно закусывай. Нормально закусывай, а не рукавом занюхивай.
— Да я закусывал…
— Огурцами? — кивнул я на банку с рассолом в углу.
Игорь промолчал.
— Закуска — это сложные углеводы, — сказал я. — Хлеб, картошка, каша. Они медленно расщепляются и дают организму глюкозу на несколько часов. А не соленый огурец, который никакой энергетической ценности не имеет.
Людмила Степановна закивала с таким энтузиазмом, что пуховой платок сполз ей на глаза.
— Я ж ему говорю! Поешь, говорю! А он — «не хочу, не хочу»!
— Теперь захочет. — Я поднялся, отряхнул колени и поморщился, потому что фуфайка Анатолия была безнадежно испачкана вареньем. — И еще. Игорь, тебе нужно обследовать печень. УЗИ, биохимия крови. Если продолжишь в том же духе, следующий приступ может закончиться комой.
Игорь поднял на меня мутноватые глаза.
— Да ладно, Николаич, подумаешь, перебрал маленько…
— «Маленько» — это когда голова с утра болит, а когда ты лежишь на полу и не можешь вспомнить собственное имя — это уже не «маленько», это твой организм-бедолага кричит, что ему плохо. Впрочем, чего спорить. Хочешь жить — слушай, а не хочешь — твое дело, я не нянька.
Людмила Степановна вскочила и схватила меня за руку.
— Сергей Николаич, спасибо вам! Спасибо! Я уж думала — все, помер мой Игорешка!
— Не помер. Но в следующий раз может не повезти.