Дания Жанси – DRUZHBA (страница 4)

Я никакой. Так устал. Точнее, нет, еще какой. Соленый, ничего не чувствую, кроме этой долбаной соли. После перелета и скомканной ночи в большой холодной гостинице, где ни живого человека до утра за стойкой, ни чайника, ни одеял, ни телефона в номере, хотя и огромном – хоть в футбол играй. Зато под кроватью пустая бутылка от лимонада, давно лежит, видимо, – запылилась. После автобусного переезда с раннего утра и без кофе, разве найдешь тут нормальный. Чем ближе к Муйнаку, тем меньше зеленого и тем трещины на земле глубже, припорошены белесой пылью. Здесь как будто всему – и просторам за дорогой, и стенам домов, и шершавым ручкам мебели в бабушкиной зале – не хватает воды. Хорошо, что привез чуть ли не десяток полтора́шек из Нукуса. Парень за стойкой гостиницы посоветовал с утра, говорил немного на русском. Тяжело было до автобуса их нести в рюкзаке и в руках, ругался про себя поначалу. Еще и спальный мешок на плече, и кожаный портфель юриста мешался все. Портфель стоит несколько моих зарплат, но зато как на встречах смотрят теперь. Только сюда его лучше бы не брал. Хотя и в Москве, в своей полкомнате, не оставишь же такой. А что паренька с ресепшен послушал и взял запас воды – это хорошо.

Отдохнуть надо бы сейчас, а лучше поспать. На втором этаже песка нет, но в лучах солнца едва видимой мошкарой летает пыль. Ха, моя комната, и не изменилась. Обои те же, картина с Су Анасы́ из Казани, бабушка просила маму привезти, занавески из яркой узбекской ткани, на которой чередуются молнии ярких и темных цветов. Откидываю покрывало с дивана, в спальном мешке будет спать норм. Хорошо, что и его прихватил. Не простудиться бы, ветер насквозь пронзил раза два, пока только шел из такси до дверей. Выпить бы чего горячего, можно и карача́я местного на жирном молоке, бабушка часто варила такой в кастрюле, переливала потом в чайник с синими узорами-молниями или красными графичными тюльпанами. Надо поискать в доме посуду и еду где-нибудь недалеко. Ладно, вечером разберусь, после сна.

Поднимаюсь по горе к университету, тому самому, Казанскому, с белоснежными колоннами. Столько студентов, настоящих студентов всамделишного университета, и с заветного юрфака тоже, идут навстречу, вниз, к Баумана. Лелеют высокие думы, прослушав лекции достойных своих профессоров. Не то что я. Никто и никак из ноунейм института. Лузер как есть. Солнце яркое. Просыпаюсь. Понимаю тут же – я в муйнакском доме, в своей детской у бабушки. Да и попробуй забыть, когда сразу хрустит песок-соль на зубах, лезет через ноздри, глаза. Комната теперь в меду, и янтарная теплота заполняет все до краев, как в детстве. Пыль легкая такая, почти невидная. Поворачиваюсь, и старый диван-книжка скрипит. Я даже не пытался расправить его, так и уснул в спальнике.

В детстве обожал ее, свою комнату. В Казани мечтать о такой не приходилось. И папа, и мама, и я, и гости, и родственники, если меняли место жительства на тот момент, а кто-то почти всегда да переезжал в Россию – все вместе спали в нашем зале, вытянутой прямоугольной комнате. Кто на одном из двух диванов, кто на полу на матрасах, кто на раскладушке. Мебель и места для сна периодически сдвигались, тасовались туда-сюда, шкаф иногда оказывался посреди комнаты, как бы разделяя ее на две части. Суть не менялась. Ночи проводили все вместе под папин, а иногда и чей-то еще храп. Своя комната у бабушки, только моя и ничья другая, была первой роскошью и мечтой наяву.

С абикой мы много разговаривали. На ночь я слушал про лешего Шурале, который защекочет до смерти, про водяную Су Анасы, у которой мальчик крадет золотой гребень, про крылатого Зиланта[32], который на спине перенес из Казани бравого батыра на остров Барса-Кельмес[33] недалеко от места, где я сейчас, чтобы тот нашел богатства и любимую. Бабушка поясняла еще, что это про остров ближе к казахской части, а тут у них есть солончак Барса-Кельмес, куда тоже ходят за сокровищами и исчезают. Говорила про коварных джиннов размером с зайчиков, что уводят путников в глубь степи, точно белый кролик Алису, и выпивают там их душу, разум. Вернувшихся полулюдей-полурастений так потом и называют: жинли́ – безумные.

И название холма Жомарт кассаб[34] до сих пор помню, потому что удивительно было, что Жомарт – это имя, а кассаб – мясник, которого люди почитают как святого и потому на месте его смерти насыпали целый холм из песка, каждый нес по пригоршне. Рассказывала, как забралась однажды на эту вершину, что ближе к небу, чем все мавзолеи вокруг, и, пока не видели другие, покатилась кубарем, как те местные женщины, кто зачать не мог. Надеялась хоть так заслужить себе сына, долго у них с дедушкой папа мой не получался.

А еще что из окон этой самой комнаты раньше видела море, недалеко от дома. Что затемно вытаскивала себя на улицу и ныряла, даже не проснувшись до конца, пока волны еще фиолетовые. Что плыла далеко, а водная гладь и небо розовели, наливались серебром, пока она между ними, одна во всем мире, то боролась с течением, то радостно ему поддавалась. «Всегда так утро начинала, и каким тогда был каждый день», – показывала на белесые стекла, за которыми теперь волны песка.

В детстве для меня это было одной из сказок, а море такое же всамделишное, как Шурале, Дед Мороз или Элли из Изумрудного города. В младших классах я уже знал, что они придуманные, но допускал еще возможность где-то на земле их нечаянно встретить. Так и с бабушкиными рассказами. Да и моря́ довольно долго в моем понимании были двух видов: из песка и из воды. Тем более что сначала я увидел его тут, песочное, а из воды уже после и только раза три в жизни. Первый – здесь же, но далеко от дома, часа два на чудно́м соседском мотоцикле, второй – уже в восьмом классе с родителями под Сочи и третий – года два назад в Феодосии с одногруппниками Эвелины.

Что я там делал в этой их компании, зачем она меня позвала? Как всегда, непонятно. Хорошо, что она тогда не встречалась ни с кем из местных или своих одногруппников, что в общем гомоне съемной квартиры у моря я не слышал ее постанываний и возни. Этого уже не выдержал бы. Такая она была на море… загорелая, тонкая, литая. Плавала больше, чем на солнце была. Русалочка Ариэль. Татушка, которая постройнее. Моя Эвелинка.

Вставать надо. Солнце бьет в глаза как лампа на приеме у зубного: и заснуть не получится, и подняться нет сил. Сон бодрости не прибавил. Но с чего-то надо начинать. Первый этаж засыпан двадцати-или-больше-сантиметровым слоем песка. Бабушка и ушла только лет семь назад, а будто столетия нога человека не ступала… Куда девать столько песка, как его убрать? И что делать дальше? С домом, работой, жизнью. Придется обживаться, провести какое-то время, пока улажу все с документами, найти бы их еще. И решать надо, что дальше-то. Продавать ли, сдавать в аренду. Хоть кредиты все закрою, там у меня по мелочи все. Может, и машину куплю, такую же подержанную, как этот дом. Кому он тут нужен, по пути видел много таких, заброшенных.

Вода. В который раз благодарю мысленно паренька из гостиницы в Нукусе, что поутру так настойчиво просил взять с собой шесть, семь, восемь бутылок воды, на пальцах показывал. И хорошо, что с работы меня отпустили, так нужен сейчас перерыв. Удивился даже, что отпуск дали на целый месяц. Это потому, что не особенно я важный работник, за настоящего юриста до сих пор не считают.

Nu chto, kak tam v pustyne? Эсэмэс от Эвелины. И так волнительно сразу. Так неважно все другое. Где здесь ближайший интернет-салон, надо написать имейл, а может, получится и в аське поболтать. Что-то сильно она интересовалась каракалпаками последнее время. Просила фоткать пустыню и людей. И афиши театров, если попадутся. Перекинуть ей картинки не скоро еще смогу, скорее всего, только уже из Москвы.

Эвелина. Кажется, это имя тоже из соли и песка, с легким привкусом горечи, хрусткости. Что ей нужно, этой девочке. Изломанная, ни секунды на месте. Волосы то красные, то зеленые, то ежиком, то каре. Отрастила один раз, и хорошо ей было с длинными. Так-то она красивая, женственная, даже когда с сережкой-черепом в носу, вечными джинсами и пивом или баночным коктейлем в руках. Наиграется и переродится в роскошную женщину, я уверен. Жду. А она все ходит со своими подружками, и я с ними повсюду, как только приезжаю в Казань. Раньше делилась, что у нее «по-настоящему» ничего и не было, как теперь дела обстоят – не знаю. А что и кто я для Эвелины? Сам на все готов, обо всем мечтаю. Делать бы хорошо бесконечно, целовать плечики, ноги, руки. До конца жизни заботиться о единственной, о любимой, о когда-нибудь потом и жене. Только хожу пока рядом удобным другом. Или папиком, только закредитованным и что ютится в Москве на половине комнаты с бабушкиным ремонтом. Лузер.

Если только я смогу. Подняться. Перейти по жизни в положение верхнего. Не делить комнату с начинающим журналистом, чтобы сэкономить на гулянки в Казани. В отпуск лететь не в забытый край Узбекистана, а в Куршавель или Арабские Эмираты, непременно с тоненьким ноутом и стопкой документов, потому что работа моя важна и ценится, ни минуты покоя. Тогда и Эвелина перестанет держать в вечной френд-зоне. Следовать будет всюду, смеясь, радуясь, наряжаясь каждый день для меня. Я смогу. Поднимусь. Хотя что там в жизни кому надо и как эту девочку понять, да хотя бы себя.