Дания Жанси – DRUZHBA (страница 3)

– Ай, спасибо уж, дружище! А ты куда сейчас? Не хочешь в Обжорный ряд? Айда́, э?

– Не-не, спасибо. Ну, пока, будь здоров!

Приятель ушел так же быстро, как появился. Теперь ничто не отвлекает от мыслей. Алия. Алия. Алия.

Сунчеляй долго идет по слободе. Ветер здесь какой-то мягкий, не холодный и не теплый, вроде как бесплотный. Все так же серебрится гладь озера, не серая и не голубая. С прежней статью смотрят на воду небольшие дома имперской застройки, как всегда, радуются любой погоде цветные круги, ромбы, конусы и колеса на деревянных воротах и домах. Такие же, как обычно, служащие торопятся куда-то, верно, на рынок: многочисленные приказчики и bibi – помощницы по хозяйству. Нет-нет да проедет повозка или пройдет нарядная татарская женщина с подругой или мужем. Платья, чапаны и платки, тяжелые и легкие, много крупных украшений. Идут-переваливаются, как утки. А некоторые так и вовсе будто европейские дамы, налегке, только лишь с кокетливыми, едва заметными калфаками в волосах. Одеть таких модниц обходится как купить триста-четыреста голов скота. Здесь, в Старой слободе, вокруг все красиво, прекрасно. Matur. Isketkech[28].

Дом родителей отнюдь не самый большой и парадный, по местным меркам даже маленький, но аккуратный и почти у самого озера. Давно он его не видел, обходил стороной. Мама мечтает переехать в русскую часть, а папа и хотел бы, но держится татар-соседей: пусть все будет хорошо, благочестиво, как подобает. Хотя в гостиную давно уже привез стулья и трюмо из красного дерева – чтоб и русские торговцы видели в нем своего. Еще в Сунчеляевом детстве папа все подумывал заказать рояль, но так далеко тогда не зашел – мало ли что подумают. Повесил только много настенных часов с боем, велел завести на разное время и слушал перезвон с русскими гостями вместо музыки. А вот дом janým Алии гораздо дальше от озера, он даже и без каменного первого этажа, весь из дерева, бледный, но светит ему как луна. Сунчеляй обычно гуляет там, на стыке Старой и Новой слобод, где живет и где бегает тайком на уроки русского и арифметики Алия, где стоит и его медресе. Там он часто повторяет строки, написанные до того, слышит новые, предчувствует встречу.

Сейчас же вместо привычной радости – белой птицы, готовой улететь над озером в небо, той, что всегда оживает, стоит войти в этот район, – что-то совсем другое.

Будто Кабан – это огромный чан в его груди, в котором все мешается и нагревается, как на огне. И давно оставленная, но живая еще мечта стать муллой. И обида на себя, что никогда не мог оправдать надежд папы, да и надежд родного etí тоже. И беспомощность в статьях, в стихах. И слабость, мучения, горечь от своего тела, неспособность быть большим, сильным, громким, ловким. И самое потаенное желание – стать если не мужем, то хотя бы верным другом для милой Алии, присматривать за ней издали, оберегать. Все это ненужное теперь, наносное, становится в душе чем-то единым и выкипает, уходит вверх паром. Медленно, неприятно – как в детстве, когда простыл, и ení заставляла подолгу сидеть в бане возле каменки и глубоко дышать одуряющим, с отваром душицы, жарким паром.

Прошлое плавится, перерождается, испаряется уже не первый год, особенно с началом войны – жизни до просто уже как бы и нет. Но оставались Алия, ее улыбка, стихи к ней, мысли о ней, мечты. Теперь, кажется, и это теряет смысл.

Глава 2

Муйнак, Республика Узбекистан, 2002 год

И здесь она. Эта сраная соль. Песок. На улице лезет прямо в глаза, рот. Пока шел из автобуса до туалета у магазинчика (ха-ха, деревянный сарайчик с вонючей дыркой в полу) и обратно, ветер так озверел, что приходилось с силой сжимать глаза, через ресницы и песок высматривать, куда иду. Заправки ни одной на пути не заметил. Зато запах солярки стоял даже в автобусе, если мимо проезжал советский такой грузовик с голубым кузовом. Когда ехали из Нукуса, поначалу на обочинах то и дело попадались высокие тележки с осликами, видел женщину верхом на ослике с бидонами молока. Ослики, блин, бидоны! А как пошла пыльная буря, никого уже и не видать, но это больше полпути проехали, часа два-три. Внутри нашего автобуса, ох уж этот трясучий пазик, пыль эдаким галактическим облаком парила по салону, особенно в конце пути, и в доме она теперь. В глаза лезет, кислая на зубах хрустит, тьфу. Тьфу. Пить хочется часто-часто, только избавиться чтобы от фантомной соли-песка на зубах. То ли есть, то ли нет его уже во рту, но в горле першит, и хочется воды.

И продувает до костей, пусть жара вроде бы, солнце печет. Ветер этот чуть с ног не сбил, пока искал такси у автобусной остановки уже в Муйнаке. Ха, такси, лучше не спрашивайте, жигули-шестерка неопределенного скисшего цвета, с ржавчиной ближе к колесам. Понятно теперь, почему водитель в Нукусе так и не отлепил защитную пленку с логотипа нексии на руле – еще лет тридцать на машине ездить будет, стопудов, тут это вроде как роскошная тачка. В их столице столичной, хо-хо, на дорогах вообще заводь белых карасиков-нексий, а ближе к Муйнаку все больше старые советские. После обеда ветер повсюду, то слабый, то сильный, холодный и с песком. И жара, духота, как только успокоится немного. Максимально странный день. Так сказала бы Эвелина. Да, максимально странный день и максимально странное место.

Ехал-ехал и приехал. Муйнак. Точнее, даже не Муйнак уже, там хоть какая-то жизнь, а в пустынный аул за ним. Захожу в дом. Только и внутри дома толстый слой песка с окрестных солончаков. Как будто стоял заброшенным целый век. Обувь проваливается. Соляной песок хрустит под подошвами, на зубах, даже и без ветра вползает медленно в глаза, рот. Боран[29], бора́н, все повторял таксист, качал головой. Слой песка в коридоре сантиметров десять, столетняя как минимум пыль. В доме и правда давно никто не живет, лет семь или восемь. С тех пор как умерла бабушка, абика[30].

Я не был здесь и того больше, лет сколько… десять, двенадцать. Приезжал еще в школе маленьким на лето раза два или три. Два. Родители работали тогда допоздна каждый день, и в выходные тоже, развозили по всей Казани и в соседние города воздушные крабовые чипсы, которые готовили и паковали в том же подвале, где их офис, – как я понял из разговоров. Хотя могу и путать, маленький еще был. Чипсов этих в розовых пакетиках, пузырчатых, с едва уловимым необычным привкусом, до тошноты надоевшим, было всегда много и дома, и даже сюда к бабушке привозили. Отправляли на все лето меня с чемоданом чипсов в шоп-шайтанский край. Так папа говорил, эти́, хотя тогда еще он сам покупал билеты на поезд нам с мамой.

Настолько сильных бурь не было раньше в этом крае, во всяком случае летом. Но из детства помню соленость, скрипучесть на зубах. А еще кислый пот, и тут же холодрыга до костей. Ветер помню. Мама с бабушкой покрикивали «куртку надень» даже в самое пекло – мол, дунет – и застудишься. Не любил верхней одежды в жару. Папа никогда с нами не ездил, хотя абика – его мама и это он родом из Муйнака. Даже сейчас передал мне трусливо документы на дом, чтобы разрулил все я, знаменитый тыжюрист. И все же да, были в детстве и песок, и ветер, просто не такие злые и вездесущие.

Дом изнутри светлый, как оказалось, совсем не такой просторный, каким запомнился с детства. Хотя обставлен скудно, поэтому и сейчас места много. И эти окна, как из тетриса, помню, в каждом по четыре небольших квадратика, только теперь они как голые. Может, бабушка сняла шторки, когда уезжала на зимовку к нам в Казань в тот последний свой год. Раньше по нижней половине тянулись белые такие, на резинках, точно расшитые простыни для куколок – на татарский манер, как объясняла мама. И этого запаха старого йода, что ли, соли раскаленной не помню. Вот жаренных на чугунной сковороде мясных беляше́й, эчпочма́ков и рыбы – да. А еще пончиков с сахарной пудрой – аромат радости. Не татарские они, в Казани так не делают, как говорила мама. А мне какое дело, я съедал их целую гору, хрустящих, горячих, масляных, кисловатых и со сладкой посыпкой.

Таксист высадил у пыльной заброшки когда, пусть и красноватее, и выше, чем все другие, что я видел по пути, аби́кин тот замок и не признал. В детстве он высился гордым кораблем среди волн пустыни, все другие домики – маленькие и далеко-далеко. Но нет, оказалось, близко. Сначала, честно, минуту или две я так и думал, что тот из детства домище перенесли куда-то далеко духи ветра и воды, а это другой какой-то, домик-малыш.

Когда абика говорила, что не так давно смотрела из этих окон на море, слышала голос волн, я рисовал в воображении большого в плечах, чуть неуклюжего Су Бабасы, мужа Су Анасы[31] из сказки, и картины на стене. Только похожего на Водяного из советского мультика, где «а мне летать охота». Маленьким я был уверен, что этот глуповатый, но сильный водный дух поднялся волной и перенес бабушкин замок и ее саму в окошке сюда, в пустыню, подальше от морских владений. А теперь меня будто на Марс высадили, вокруг миниатюры домов – или космонавты ностальгируют и лепят подобия из чего придется, или пришельцы сжали в размерах настоящие дома и запрятали в густом марсианском песке. Присыпали как следует и снаружи, и изнутри, чтобы точно не узнать. Подсушили, подсолили.