Дания Жанси – DRUZHBA (страница 6)

Говорят, клиент сильно злился, мат стоял на весь этаж, где наша переговорка, и про погибших детей шутить все пытался, как остыл, – в нефтянке, бывает, попадаются такие кадры. Но меня на ту встречу не взяли, не дорос пока, видел только этого Смирнова издалека. Вроде и костюм хороший, и очки с невидимой оправой, утонченный весь, а глаза натурально как у буйвола. Осталось еще два года стажа, и буду сдавать экзамен на адвоката. Чтобы и с такими полузверями общаться напрямую, помогать им продавливать менее искушенную и без толкового адвоката другую сторону. Ох, опять я. Как иссушить в себе эти нюни, хватит, лузер, надо думать уже начинать как адвокат, как профессионал – и говорить так, и выглядеть. Но шаг за шагом, всему свое время. Для начала уберу весь песок.

В проходной комнате мебель любовно укрыта расшитыми белыми покрывалами, тонкими простынями в кружевах. Под ними песка наверняка и нет. Бабушка как знала, что умирать едет, когда в последний раз к нам в Казань летела. И правда же спланировала – родители долго еще посмеивались и шутили по-доброму, как абика не растерялась в новом времени. Нашла выход на казанских братков, заплатила им за место на Ново-Татарском кладбище. Хотя и прожила всю жизнь тут, а в земле лежать хотела в Казани, где родилась. Бабушка точно была профессионал еще тот, и в глубокой старости могла договориться с кем и о чем угодно.

«Откуда тебе знать правду». «Не все так однозначно». «У тебя нет всей информации». «Жертва сама виновата». Такие, как Андрей Геннадьевич, не размусоливают, потому и достигают успеха. За такими идут и не сомневаются. Крутой адвокат, крепкий. Надо слушать его. Повезло же работать там, учиться. Он говорил, что половина соискателей не сдают экзамен на адвоката. Год стажа у меня есть, осталось еще два – и тоже попробую. Пусть не с первого раза, но если получится, то здравствуй, статус адвоката, собственные уголовные дела и пропуск в хорошую жизнь. Андрей Геннадьевич делился как-то со мной и еще парой новых помощников, что многие сдают экзамен в регионах и уже с новым статусом переезжают в Москву, что и мы можем так, если не сдадим. Надо держаться Андрея Геннадьевича. Учиться у него всему. Однажды он и в меня поверит. Гордиться будет. Да, да, стопудов.

Еще и еще ведра песка. Тает вековой двадцатисантиметровый слой. В дальней зале в комнату через окно ворвался сломанный ствол дерева, выбил раму-квадрат из тетриса и все четыре стекла. Насколько помню, под окнами росли абрикосы, а чуть подальше алыча. И то и другое я обожал еще зеленым, кислым, как подумаю сейчас, во рту вяжет. А теперь окна ломают под силой ветра. Вот, значит, откуда надуло столько пустыни в дом.

Вода. Как хорошо, что есть с собой вода. Нигде она не кажется такой сладкой, свежей и полной жизни, как здесь, в Средней Азии. Помню, как с мальчишками пили во дворах прямо из черного резинового шланга, вкусная была. Хотя бабушка и не разрешала, воду она долго настаивала с цветными камушками, которые просила привозить маму из Казани, пить велела только из ее кувшинов. Еще раз открываю бутылку, споласкиваю рот, сплевываю. Песок всегда попадает на зубы и скрипит в этом Муйнаке. Мерзко, раздражает, но уже не так сильно.

Еще одно ведро с песком. На улице он лезет в рот и глаза, дома сплетается в кружева пыли. Вышел, и сразу дует, холодно, хотя температура как летом в Москве. Максимально странное место этот Муйнак. Максимально странное – так говорит Эвелина. Максимально сраное – отрезал бы Андрей Геннадьевич.

За пределами огорода только кустарники с верблюжьей колючкой, иду к одному – среди маленьких листьев и больших зеленых шипов уже намек на будущее цветение, изредка проглядывают, начинают рваться к солнцу красные лепестки. Не думая, отрываю ветку и тяну в рот, как в детстве, – кислятина, колючки совсем еще нежные, молодые, щекочут только небо и язык. И что мы находили в этом вкусе, а нравилось же. К началу лета будут маленькие плоды выцветшего красного окраса, размером как большие ягоды, которые и едят верблюды. Здесь у этих животных спина коромыслом, даже не скажешь, что горб, захаживали часто из пустыни и к нам под окна, и на дорогу. Стебли эти я часто жевал молодыми, а ягоды не любил. Бабушка ругалась, нельзя, не ешь, верблюжонком станешь, хе-хе. Еще отрывал попки красных муравьев и тоже их в рот – кислые. Местные лимоны макал в сахар, откусывал и так и пережевывал большими кусками прямо со шкуркой – мама каждый раз морщилась, как видела. А самое-пресамое вкусное – незрелые абрикосы и алыча с бабушкиных деревьев, с солью. Этих самых, которые окно и сломали. С солью, кхм…

Раньше во дворике был сад: и вишня, и абрикосы эти с алычой, и яблоки. Я как раз приезжал к урожаю. И арбузы росли у абики чуть подальше в огороде, и цветы. Сейчас во дворе навалено все, деревья переломаны, запылены. Неужели соседи на дрова разобрали, или это пустыня так? Земля истрескана крупными ромбами с глубокими бороздами – словно ты сам муравей с кислой попкой и ползешь по щеке столетнего старика. Как бабушка умудрялась столько всего вырастить на этой сухой земле? Даже грядка с ландышами – белыми, весенними, легкими – и то каждый май у нее цвела. Огород казался огромным, а смотрю сейчас, так и вовсе клочок неживой земли.

Щурюсь от ветра противного, мелкого, как склочный характер некоторых старух, помню таких соседок уже по Казани. Абика говорила, что никогда из Азии обратно не переедет, там люди другие: добрые ли и наивные, хитрые, но точно не склочные. Обхожу дом. Здесь были виноградники, а в тени под плотными сплетениями и листьями мы с мамой отдыхали, пили чай на тапчане. Помню, что виноград до сезона часто попадается безвкусный и водянистый, а если совсем еще незрелый – то терпкий и сильно кислит. Нет теперь никакого виноградника, только толстые нити, на которые крепились лозы, болтаются на ветру как засаленные седые волосы.

А на месте тапчана стоит железный каркас под навесом. Доски-то куда делись и крыша? Неужели и правда унесли соседи. Вполне вероятно, что бабушка в последние годы и не ухаживала за садом, раздала все сама. Сколько ей было… даже когда я перестал приезжать сюда на лето, и то больше восьмидесяти. Потом уже она летала зимовать в Казань. С папой, сколько помню, они всегда ругались по телефону. Тот требовал переехать к нам, мол, сама ноешь, что отключают у вас свет и холодно, чуть погода испортится, а сидишь там упрямая в своем шайтанском крае, к нам не едешь. Бабушка была с характером, хотя под конец жизни стала покладистой и начала папу слушаться, приезжать на зиму. Но даже в последние ее годы они спорили иногда. В этом весь папа, ему лишь бы доказывать, что он по любому поводу и любой мелочи прав. Шел бы сам в юристы, а не в учителя татарского. Меня родители засунули на юрфак, правда, в частный непрестижный институт, с дипломами которого в нашем городе часто не брали даже в секретари, так и указывали в объявлениях о работе в бегущей строке: с дипломами такого-то вуза не звонить.

Иду назад к крыльцу, захожу в дом, спускаюсь на первый этаж. Привычно загребаю песок ведром как лопатой, уже из большой залы на первом этаже – именно тут разбитое окно, из которого и налетело по всему этажу. Ветер поскуливает, царапаясь об осколки окна, противненько так, словно надолго оставленная хозяином собака. Вековая безысходность. Столько песка, есть ли смысл его выгребать… как и весь тот беспорядок и вечные косяки клиентов, которые за ними постоянно надо подчищать. Так, Андрей Геннадьевич не стал бы разводить нюни и рефлексии, действовал бы, заколотил окно или нанял того, кто сделает.

Только нельзя останавливаться, во рту, а кажется, и внутри всего тела обезвоженно и щиплется. И глаза такие уставшие, и мозг. Надо выгрести песок из этой комнаты и окно заколотить чем-то, а потом уже мечтать да размышлять. Хотя есть ли смысл, даже в вычищенных комнатах остается тонкий слой песка, а в этой так и дна пока не видно. Снова загребаю полное ведро, чувствую фантомную ли, настоящую, неприятную соленую хрусткость песка во рту, пью еще воды.

Какой же я лузер. Кто-то летит в отпуск в Эмираты, на Кубу, куда там еще… зовет с собой любую девчонку, какую пожелает. А я бегаю за этой Эвелинкой, хожу с ней повсюду: и на очередные татарские концерты со спектаклями, и в «Доктор» с «Ареной», и на озоновские вечеринки загородом, и в этот «Су Бабасы», деревенского типа стриптиз-клуб на чердаке за заправкой. Только куда ни придем, она шепчется, подхихикивает со мной над всеми вокруг как с самым доверенным человеком – есть в этом наша, своя интимность. И что она в этих местах делает так часто, если настолько ей смешны и неблизки и татарская культура, и казанские мажоры, и тусовка из «Су Бабасы». А я только хожу и плачу́ за всех, и за Эвелину, и за очередную ее какую-нибудь подружку. Ненаглядная говорит, что мама отпускает везде, если с Булатом, со мной то есть. И в семье ее доверяют как, на особом я положении… Но что делаю рядом, кто я ей, непонятно. Может, с другими знакомыми она хихикает уже надо мной.

Эвелинка. Угловатая, сладкая, дерзкая. Когда вырастет, будет лучшей на свете женщиной, моей женой. Как терпко, как неловко и нестерпимо с ней рядом, и хрупкое ее тело кажется таким горячим, крепким, как будто она из железа, из магнита, только живого и теплого. Как сладко только вспоминать, если она не рядом. Какое счастье нас ждет, когда наиграется она в свои я-не-такая-как-все и будет готова к настоящей себе и отношениям. Или это она со мной так играет, хитрая, кто такая, какая она на самом деле… Но я всегда рядом, стоит только позвать. Как пленительно все, что связано с Эвелиной, даже мысли о ней сейчас.