Данир Дая – Порождение сына (страница 8)
Ни лиц, ни действия, ни слова – сладковатый запах, который забился в слизистые. Но подобное не имеет за собой вес, кроме шлейфа чего-то далёкого, на грани настоящего и фантазии. И стоит ли верить этим помутнениям?
***
Я механически кивал, пародируя действия на экране. В сотый раз пересматривал одно и то же обращение подпольной фракции «Целом». Рассматривал каждую деталь, ловил каждое шипение, чтобы убедиться – именно он приглашал меня.
Именно он – партизан по убеждениям, террорист по статье – хотел, чтобы я донёс забытую правду. Но подмечал иронию: пропагандируя идею, что мы – единый дух Бога, религиозное течение не смогло договориться, раздробившись.
Пролистывая комментарии, народ чествовал героя, ненавидел и проклинал, а главное – не оставил никого равнодушным. Отстрелы продолжали музицировать по улицам Бельнуса. Мне срочно нужно было искать путь.
Если я не сделаю это в кратчайшие сроки, то брать интервью будет уже не у кого.
– И вы узнаете кару, – зычно грозился Матус. – Вы узнаете, что такое око за око.
Без усталости танцевал телефон на столе, от вибраций добравшись к краю стола. Страшно брать трубку. Пару людей смогли бы выручить меня и сквозь град из пуль пронести вглубь «Порога».
Проблема лишь в том, что их тела давно в холодных объятиях земли. Звонят клерки, что и на метр не подходили к блокпосту и ни разу не отправляли заявку на статус D. Молодняк.
Правильно делали, осудить их за это – равно сказать ветеринару, что он трус, раз уж не сунул голову в пасть голодному аллигатору.
«Что вы думаете о нынешнем положении вокруг аномальной зоны?», – предвкушал вопрос.
Я не думаю ничего. Мне нечего сказать. Я потерян вместе с обомлевшим обществом. Боли в животе скручивали тело. Расползлись продавцы, что готовы отдать «Ратлит» за конский ценник. Объявления быстро снимали.
То ли спрос большой, то ли «Манн, инк.» позаботились, чтобы не дестабилизировать ситуацию. Телефон треснул об пол. И всё резко затихло. Ни звонков, ни гула с улицы.
Редкие, раз в десять секунд, удары по карнизу забились ливнем. Я осмотрел улицу. Что-то неладное. Залез в ленту, обновив её. Две молнии с подписью: «Экстренное обращение Павла Манна».
Огромный зал, отделанный деревянными панелями, с креслами из красного бархата, на которых ютились задницы в костюмчиках и нервно перешёптывались.
Одна камера снимала, как другая снимает третью. Все ждали, кто-то взволнованно ходил от стены к стене. Куча охраны: трое на квадратный метр. Даже с таким количеством телохранителей это смелый ход.
Но глупый. Лысый, с гладко выбритой головой, с шеей, как спичка, и ростом, собирающим косяки двери, мужчина в строгом костюме, на котором прикреплен бело-красный в тонкие полосы флаг Злитчении.
Павел Манн проходил спеша, подправляя пуговицы на пиджаке, а за ним змейкой шла ещё тройка охранников. В зале возникла гробовая тишина, каблуки громогласно отстукивали к креслу.
Павел Манн с выдохом присел, задув кучу микрофоном на столе. Долго собираясь с мыслью, приклеив подбородок к груди, он наконец поднял свой грозный взгляд.
Пододвинулся к столу, упираясь об него рёбрами.
– Я, – басисто произнёс он, – Павел Манн: владелец компании «Манн, инк.», гражданин Злитчении, волонтёр, патриот своей страны, отец трёх детей и добросовестный налогоплательщик, обращаюсь к членам Злитчедом. Сотни моих рабочих погибли под обломками завода, тела многих, которые ещё достают, погибли от ужасающих, нечеловечных действий нежелательной организации «Целом».
Павел сдержал паузу. Видно, как на лысой, сверкающей голове выступили вены.
– Дети остались без родителей. Тысячи людей получили травмы, а обычные граждане – остались без нужд первой необходимости. Без вещей, что приносили им радость каждый день. Под угрозой мы остановили все свои фабрики, закрыли магазины и прекратили логистику. Все сотрудники ушли в оплачиваемый отпуск, а семьям пострадавших мы пытаемся помочь всем необходимым. «Манн, инк.» – честная компания, производящая детские игрушки, пищевые продукты, медицинские препараты, не сможет долго оставаться на плаву. Как и экономика страны.
Он повысил голос, стукнул по столу, отчего сидящие в зале шарахнулись, а охрана чуть не пришла в действие.
– Мы не должны жить под страхом обезумевшей группы. Мы не должны страдать от рук экстремистов, которые решили, что могут выбирать: кто «Целом», а кто «
Порождение сына». Поэтому, от лица граждан Злитчении, прошу признать религиозное течение «Целом» террористической организацией. И прошу возобновить ход программы «Купол».
На этом его обращение закончилось. Встав с кресла, он мигом проскользнул к выходу, а толпа, внимательно впитывающая каждое слово Павла, резко вздыбилась, выкрикивая вопросы невпопад.
Трансляция прервалась. В моей голове начался отсчёт: от обращения до начала полномасштабной операции я обозначил время в три дня.
«Кто же может провести меня?» – массировал переносицу, пытаясь вспомнить хоть одно имя.
И, посмотрев на стену в озарении, я захохотал так, что будто желудок разорвался – такая боль была. Я улёгся на стол, препечатавшись лбом, обвил руками грудь. Ко рту полез горький ком.
Пройдя все стадии принятия за пару секунд, оценив все за и обернув в плюсы все против, я, подобно Манну, скользнул к беснующей улице полускрюченный.
***
Путь пролегал через центр. Я мог наблюдать, в какой мрак окутался город за последние сутки. Стоило торопиться, и, что неочевидно, я шёл пешком: аккуратно выстроились баррикады, а магистрали встали из-за выскакивающих на дорогу протестующих в красных халатах.
Шёл торопливо, но из-за невыносимой боли в животе выходил лишь прогулочный шаг. Сам не заметил, как втесался в толпу, что волокла меня, подхватив за руки. Живой барьер из Злитчеполис становился уже от квартала к кварталу.
Цельная масса будто проходила через лабиринт кишки. Огляделся: я точно не среди пацифистов «Целом» – среди обычных граждан, сочувствующих или нет. Однозначно не скажу, за что или против чего они вышли на демонстрации.
Проблем накопилось множество. Выбрать среди кучи одну единственную и самую неприятную – невозможно. Катализатором стал резкий дефицит. Прямо сказать, Злитчедом подобное тоже не по нраву.
По пути выхватывал лозунги из перемешанных голосов:
– Мы хотим есть!
– Злитчедом под арест!
– «Целом» под «Купол»!
– «Купол» – наш яд.
И я понимал каждого. Многие не могли расплатиться с долгами после кризиса, многие потеряли работу из-за причастности к «Целом». Ребята, на чьих лицах печаталось Милосердие, требовали лояльного отношения.
Требовали отмены плана «Купол» либо из-за того, что их родственники примкнули к радикалам, либо из-за того, что прекратится производство «Ратлит». Требовали быстрое принятие плана «Купол» либо ради безопасности детей, либо ради продолжения испытаний человеческого рассудка.
Зрели реваншисткие настроения, желание победы в проигранной войне, были «белые плакаты», что желали отделаться от статуса больных, ветераны «Порога» требовали повышения льгот по безработице, националисты злились на иностранных специалистов из Комитета «По Изучению Порога», что воруют рабочие места у Злитчан.
И каждый сталкивался лбами. Злитчеполис лишь приходилось разнимать людей, усаживая в передвижные камеры. Из-за дефицита оных и те, и другие, и третьи, и десятые садились друг напротив друга в узком помещении, переламывая носы уже там.
Вот что происходит, когда люди в сети обезличивают друг друга, когда СМИ, финансируемые группами, компаниями, неравнодушными и желающими устроить задницу в кресло помягче, стравливают людей в эпоху постправды.
«Жители Милосердия съели ребёнка», «Мы узнали, что происходило за закрытыми дверьми Злитчедом в эпоху кризиса», «Целом» проводят собачьи бои. Смотреть» – и это из последнего, что я заметил из заголовков.
Пёстрый заголовок ради информационного шума приводил к личным обвинениям всех в «Пороге» и последующих за ним проблем. В комментариях извечно собирались эксперты, у которых правда правдивее, и грозились перебить всех несогласных.
Теперь же сеть разбирала по кусочкам тротуары, играя в снежки камнями, выстраивала себе базу из шин и всевозможного мусора на улице, а самое мирное, что они делали с противоположной группой, – освистывали их.
Злитчеполис не хватало штата, и собрать всех протестующих не хватало ни рук, ни техники. Стягивались сержантики военных частей поблизости, и им приходилось, глядя в глаза своим соседям, друзьям, любимым, забивать всевозможные недовольства.
Для предупреждения пронеслись пули в воздух, но это мало кого волновало в криках, звонких ударах по хрящам, в лозунгах. Все хотели вбить свою правду в противоположную морду. Что до официальной церкви – им плевать.
Нет, конечно, пасторы пытались спрятать в храмах истекающих кровью и оказать малейшую первую помощь, но они проиграли эту битву с дьяволом. Если люди отвернули шею от Бога, то повернуть её обратно выйдет, только переломав позвонки.
Как говорил мне в одном интервью ныне покойный пастор «от народа», как его кличили: «Пытаться обернуть в благоразумие наше общество – словно кричать в глухом лесу столбам-деревьям, высохшим и полным тварей». Повесился через год.
Пастор критиковал «Ратлит» и называл адамовым яблоком всю эту продукцию. Закономерно ли это действие – сказать не могу, но факты критики и смерти прекрасно ложатся друг на друга.