Данир Дая – Порождение сына (страница 5)
– Потому, что ты не знаешь её.
Продолжать спор было бесполезно сейчас, на эмоциях. Изжога вновь пробудилась. Руки потряхивало. Я сунул руку в карман и замки отщёлкнули. Ани устроилась в салоне, я в след за ней.
Мотор пробухтел, но завёлся. Мы тронулись с места.
***
Сидя в собственном кабинете, я лишь ждал, когда лучи сгинут за домами. Я не помнил, когда именно стакан появился на моём столе, но гуща кофеина заворожила меня.
Кабинет. Этот уголок квартиры давно превратился в склад. Заброшенные вещи, коробки, идеи. Прошлая жизнь, прошлые хобби, которые зависли и никогда не будут доделаны.
За несколько лет я сменил порядком хобби. Но каждый раз отвлекался и делал привычное – мониторил новости, сводки, концепции, теории. Я начинал с «Порога». К «Порогу» и возвращался.
Лента соц. сети прокручивалась, как на слаженном производстве. Только вместо полезного и стоящего воротилось на нём дерьмо. Кипящая дефекация бесполезных споров и обвинений.
Громче и глубже гудел ноутбук. Глаз замыливался. Я снял очки и помассировал переносицу. Тут услышал:
– Пора, Макс.
– Сука, – на выдохе прошептал я голосу.
Значит, пора. Ничего нового про «Порог» я не узнал. Как обстоят там дела, к чему пришли исследователи, – поставленные Злитчедом и не очень, – буянят ли там «Целом». Лишь обсуждение, кто гондон и почему. Как и было с самого возникновения.
«Порог» должен был стать нашим прорывом. «Порог» должен был стать нашей выигрышной картой в войне. «Порог» должен был стать давлением. Но «Порог» стал лишь политическими очками.
Стал лишь козлом отпущения, на который можно спихнуть эпидемии, кризисы, дефолты, проигрыши. Или плохой день. «Только мы решим проблему «Порога»!», – кричали с того и другого лагерей.
Но никто не собирался решать проблему демографического кризиса, гетто, банкротившихся диспансеров, безумных сектантов и ежедневных терактов. Будто все вдруг образумятся и будут жить в мире, как «Купол» сработает.
– Пора, Макс.
– Да закрой свой рот.
Встал с кресла. Не стал захватывать за собой кружку – завтра тоже буду смотреть на неё. Интересно ведь.
Тапки шаркали к кухне. Горизонт потухал. Время ближе к десяти вечера. Можно выпить. И таблетки тоже. После спать. Ворочаться. Проснуться в поту. Слышать очередное «пора, Макс».
Но что пора – я глубоко не копал. Не знаю, что пора. Что-то.
Ухнул глухой взрыв. Не то, чтобы сильный, но заметно, как задребезжали окна. Я не дёрнулся, можно сказать не заметил бы, если бы блики не стрельнули в глаза.
Обернулся к окну, но ничего не увидел. Странно: про очередные демонстрации ничего не говорили, дороги не перекрыты. На «толчок» не похоже. Был бы «толчок», то никакого физического воздействия не произошло.
Подошёл ближе к окну. На горизонте что-то сверкало, но этот свет легко перепутать с прячущимся солнцем. Странно, но не прям интересно. Протиснул в глотку таблетку. Подумал, будет мало и выпил ещё одну.
Тело плюхнулось. Я не снимал одежды. За окном, разрывая связки, кричали люди. Пропеллеры басисто разрывали воздух, а мигалки служб поднимали тревогу. Но мне уже всё равно.
Тепло прошло по телу, «Ратлит» разрывался, проносился по крови. Меня будто всасывало вглубь кровати, будто в кротовую нору. Влага меж пальцев. Нос закупорился. Я понял, что не могу вдохнуть.
Резко вынырнул. Я снова по пояс в тине, держу ствол напротив усатого. Старик. Морщины искажались в болезненной гримасе. Линии луны, что пыталась протиснуться сквозь жуткие голые ветви.
Даже в контурах я видел обесцвеченную кожу, на которой разлилась грязь. Запёкшаяся кровь в мясистых порезах. Он то ли злился, то ли смеялся от безумия. Тянул руку. Пальцы походили на деревяшки.
Уродливые, с раздутыми суставами пальцы. Будто их выворачивали. А он собирал их заново. И так раз за разом. Дуновения покачивали ветви. Я мог видеть его с разных сторон, разглядеть картину.
Радости от этого никакой. Дроблённые ключицы пронзали мягкие ткани. Худоба узника, морившего голодом. Пульсирующие вены в тени казались извивающимися червями. Или были таковыми.
Я видел, прямо в тот же момент, как он гниёт заживо. Смотрел на него через мушку и задавал вопрос не что именно с ним случилось, а как он до сих пор остался жив.
Вот он открывает рот. Серо-зелёная жижа проваливается, булькает по вязкой тухлой воде. Чёрные осколки зубов, дёсны с язвами. Мучительно тянется вперёд, а мышцы рвутся.
Ствол подрагивал, руки в страхе ёрзали по холодному металлу. Хотелось плакать.
– Делай, что должен.
Произнёс он мне тихо, расслабленно. Будто смирился. Или знал давно, что такое произошло бы.
– Прости, Йозеф, – оправдывался я перед ним, внезапно вспомнив имя.
По телу прошёлся ток. Рука старика плюхнулась на воду.
– Делай, ну, – зверел старик.
Он подставил макушку, чтобы я наверняка попал. Я злился. Злился и боялся. Я знал, что не я держу ствол, но наблюдал воочию. Видел чужими глазами.
– Ты знал, на что идёшь, – будто через радио говорил старик.
– Ты знал, что мог идти за мной, – всё ещё пытался исправить я положение.
– Стреляй, твою мать! – кричал старик на меня. – Стреляй, тряпка.
Я зажмурил глаза. Гниющий старик спрятался во тьме. Выстрел умчался прочь, шуршал вдалеке. Пот щекотал лицо.
Только через секунду меня осенило, что это вовсе не пот. Дышал через рот. Хрипел. Слизь вибрировала в гортани.
Я знал. Помнил. Ещё два вдоха. Ещё один выдох.
Я открыл глаза в самом начале пути. Лес, туман, кровавые следы. Бесконечное повторение действия. И, как бы я не пытался заменить его, оказывался в лесу. А после – на поле.
Уроборос. Цикл с полным погружением. Реалистичная проекция невольно пережитого пути. И самое страшное – не видеть вновь и вновь один и тот же исход. Самое страшное – не вырваться.
Остаться в личном аду, вечном сне, пока моё тело физическое разлагается.
«Что же я оставил после себя?», – каждую ночь провоцировался вопрос.
Кроме разрушенного брака, несчастного ребёнка, который не видит во мне отца, продажи карьеры за тёплое местечко – где я не обосрался? Может ли кто-либо подтвердить факт значимости моей жизни?
Ничего подобного. Снова выкрученные суставы, заевшая пластинка, звонкий выстрел, гудящий в ушах и снова. Когда всё произошло, когда я стоял с закрытыми глазами, я спрашивал себя: «Что же я оставил?».
Я не мог вспомнить. Не мог вспомнить жертву. Постепенно забыл себя. Выстрел. Поле. Лес. Выстрел. Поле. Лес.
– Пора, Макс.
Что пора – не спрашивал. Никто не ответил бы, если я сам не знаю.
***
Очнулся. Осознать себя самого в тёплой постели без суетящегося приклада на плече – та ещё задача. Крепкое на ночь добавляло тумана в голове. Стрелочки часов размывались.
Было ясно – еле касались пяти утра. Хотелось спать, но смысл? Горизонт до сих пор гудел: городские службы всю ночь маршировали по городу, но будто игнорировали сам очаг возгорания.
Что же это горело? Пытался прикинуть, чьи именно заводы стоят в той части, тем более вблизи к городу. До телефона не дотянуться, под грузом тела руки онемели.
Ещё и слизь забилась в пазухи. Не хватало кислорода. Ковылял на кухню, чтобы исправить ситуацию. Но в погремушке не осталось ни одной весёлой таблетки.
Помутнённой памятью обрисовывал ситуацию: вчера я явно перебрал с количеством пилюль. От этого и гудела голова, тело немело, а безразличие трансформировалось в пустоту.
Пустоту абсолютную, где не образовываются ни малейшие зачатки интереса к продолжению существования. Да даже самоубийство не интересует. Момент пустоты, который ощущаешь телом.
А хотелось бы не ощущать. Испариться. Исправить прошлое. Не рождаться. Переиграть. Сменить колоду, неудачную раздачу. Хотелось не ощущать, а стать пустотой.
В таком настрое еле заварил себе кофе. Еле похлёбывал. Включил фоном телеканал, но вместо новостей крутили залежалый лайт-найт. Будто война началась.
Может, началась, а я проспал. Может, моё тело сравняли с землёй, а кости обглатывают собаки. Нет, нужно срочно в аптеку.
Следующие три часа я собирался духом, ещё половину думал о том, в чём пойти. Нужно было, наверно, пролистать ленту, но тогда бы я вышел на улицу с закатом.
Тапки, спортивки. Небо в серой обёртке. Тошно не меньше, чем от духоты. Пить хочется, жесть. Упёрся в очередь. Змейкой, нервную очередь, начинавшуюся хрень пойми откуда. Шёл мимо, разглядывал.