Данир Дая – Порождение сына (страница 12)

Коэн пытался завязать как можно дружественный диалог, однако я не проникся, смотря в квартиру: Ани-Мари о чём-то весело беседовала с Артуром. Я завидовал ей белой завистью.

– Как часто подходят с просьбой сфотографироваться? – спросил Коэн.

– Дай Бог вспомнят, назвав «этот, как там его», – ухмыльнулся.

– А когда-то выйти из дома не мог, – утопал в ностальгии Коэн. – Как же я нещадно был рад быть частью вашей культуры. Общество ГРЖ – как же гордо это звучало.

Коэн напомнил мне про гражданских расследователей журналистов. Но мне будто мало что говорило это общество – кивнул только, будто помнил.

– А потом что? – погрустнел Коэн. – Сгнобили. Манн скупил все СМИ, кто не согласен – того давно убили. Заточили нас в информационный концлагерь, управляя чисто животными инстинктами и воюя за наши секунды. Стагнация прогресса за дешёвый дофамин. Один ты остался – ветеран. Хрен пойми как. Хотя, я знаю.

– Что ты хочешь сказать мне? – взбесился я на полунамёки.

– Я ведь помню весь шум. Ты, может, заглушил его, но, давай откровенно, – мозги твои давно каша. Да, я сгладил углы для Ани-Мари: попадём на военных – срать им на наши бумажки. Застрелят и разбираться не будут при изоляции. «Целом» на поражение каждого забьют. Блокпосты за сто километров, болота и споры. Но знаешь, какая самая большая опасность? Ты – самая большая опасность. Ты и только ты пополнишь кладбище «Порога». Я знаю, научен.

Коэн расправился и подошёл ко мне, нервно шевеля челюстью.

– Ты же понимаешь, что это твоя последняя вылазка? Правды хочешь? Я этими сказками не проникся. Кому ты эту правду расскажешь? Ты же не тупой. Тогда не смог, сейчас сможешь? Когда благоразумное правительство устраивает цирк, чтобы убить неугодных, которых сами расплодили? В это время ты думаешь, что всю правду расскажешь? Нет, – перебиваясь хохотом, мотал головой Коэн. – Ты-то помнишь всё. Помнишь, вот и гложет. Как компромат спалил, как Баварца прибил. Тебе же подсоском просто надоело быть. Хотел вырваться из тени, себя показать, а потом Манн нарисовался, все СМИ сделались подконтрольными. Ничего не добился, бесился на «Целом» – вот и жизнь прошла, да? Кризис среднего возраста и тому подобное.

– Смотри-ка, – начал я издевательски посмеиваться над Коэном, – тебя в секте научили мораль читать? А правда, что твои ребятки деревню сожгли по идеалогическим причинам, глаза не мозолит?

– А, та знаменитая деревня, которой ни на картах, ни в документах? – обвинил меня во лжи Коэн. – Не туда сворачиваешь, Макс.

– От тебя требуется только проходка. Или что, побольше бабла хочешь? – полез я в кошелёк за хрустящими купюрами.

– Да пошёл ты, – дёрнул Коэн меня за руку, после чего кошелёк повалился на пол. – Твои ублюдские деньги, из-за которых геноцид устроят? Просто хотел предупредить.

Коэн осмотрел кухню, понял, что Ани-Мари его не видит, и злостно выставил передо мной палец, зачитывая предупреждение:

– Тебе не нужны лишние трупы? Хорошо, устроим. Лишь малейший психоз, помешательство – пуля в голову. Каждый «толчок» – осмотр. Намёк повторения твоего прихода, угроза или обсуждение «Целом»…

– Всё сказал? – рявкнул я, затягиваясь.

Коэн промолчал.

– Какого чёрта ты её не отговоришь? – спросил у растерянного Коэна, украдкой показывая на Ани-Мари.

– Отец умер, брат бросил. Госпожа Рената хоть и не была святым человеком, но старалась до конца жизни держать себя в руках.

Коэн забычковал фильтр в пепельницу, потянулся к ручке балкона, но притормозил, обращаясь ко мне через плечо.

– «Целом» лишь козлы отпущения. И ты знаешь это. Твоя мать – не дьявол во плоти. Просто ты видишь в себе её. Ты думаешь, действуешь и приходишь к тому же, к чему и она, поэтому бесишься. Бесишься и становишься извращённой версией матери. Просто не обманывай себя. И ответь честно, ради чего тебе нужно попасть в «Порог»?

– Правда.

Коэн принял ответ в штыки, но сжал кулаки, только бы не сорваться.

– В рот твою правду. Ты паршивая овечка. Не знаю, зачем Баварец тебя взял.

– Взаимно.

Коэн оставил меня наедине на балконе. Я продолжал смолить, недовольный надменным придурком, за которого вышла моя сестра. Его нагон не дал мне ответа, стоит ли мне искать других людей или он снизойдёт милостью.

Лицемерная свинья, что пытается очистить честь благотворительностью и помощью жадным до крови бабуинам. В груди жгло, слюна густела. На улице поразительно тихо.

Зашёл в дом. Никого на кухне. Слышал странный писк, доносящийся из комнаты – только из телевизора, будто вышли на перерыв. Малость смутившись, шёл на зов. У телевизора столпились.

Ани-Мари прикрывала рот рукой, Коэн будто впал в ступор, а Артур обращался к матери, не понимая, что происходит на его любимом детском телеканале. Я прошёл ближе.

Огромная надпись «Профилактика» с прыгающим значком по углам вместо программы с яркими, кислотными персонажами. Нет бы включить повтор программы, но и детей запугать надо.

Я с нежностью улыбнулся, до конца не понимая, чему именно был так рад.

– Началось?

Все переглянулись, осознавая, что, какие бы мы планы не строили – они вмиг поменяются. Осознавая, что спустить время на болтовню – самое худшее, что мы сейчас сделали.

– Артур, – глядя мне в глаза произнесла Ани-Мари, – собирай вещи. Мы идём к тёте.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. ПОЖАЛУЙСТА, ПОКИНЬТЕ ТЕРРИТОРИЮ

Мило беседуя с женщиной лет шестидесяти на соседнем участке, Ани-Мари поглядывала на нас, стоявших поодаль. Я прокручивал пальцы вокруг оси, дабы сестра поторопилась.

Коэн требовал скорого заполнения бланков, советуя поторапливать булки людям с другого конца, но делал это так сладко, даже в некотором роде заигрывая, что мне самому захотелось быстрее ему помочь.

Артур резвился с соседним мальчишкой на лужайке. Детский хохот заполонил сумрачную улицу, и свист за пределами таун-хауса не проходит барьер.

Однако с падающей на город ночью отчётливее виднелись яркие свечения – рыжие, пылкие, крупными мазками на чёрной мгле. Завораживающее зрелище огня пугало ровно так же, как и манило.

От беспокойства там отвлекал Артур здесь. Непосредственность ребёнка разоружала: искреннее ребячество ещё незаполненного сосуда, не травмированного кровожадными, отравленными реалиями.

Счастливое детство, которого я мог лишь пожелать у потолка перед сном. У потолка, который я, перенимая паттерны взрослых, именовал Богом.

– Я произвёл перевод половины указанной суммы, – хоть и злился, но довольно услужливо и подбирая слова бурчал Коэн в динамик. – Всё остальное после подтверждения, и чаевые сверху, если курьер окажется на месте в точное время.

Для общего понимания положения дел мне необходимо было зайти в телефон, но боялся железяки в кармане больше, чем огня. Страшила не столько мысль, как именно дегуманизировались толпы, а что игра не стоила свеч. Что потраченные деньги ушли впустую.

Рука сама, без моего ведома, схватилась за экран, скроля последние всплывшие обновления ситуации. Палаточные городки, сожжённый флаг, первый труп, который оказался не трупом, а кучей красных тряпок, но все настолько поверили в жестокую расправу, что закрывали глаза на раскрывшийся контекст.

Самое удивительное – каждая фракция причисляла труп к своей: одни говорили, мол, это ксенофобы зверски забили мигранта, но вторые тут же пылко возражали, что это «якобы мирные фанатики» решили поиздеваться над представителем Злитчедом. Злитчедом молчала.

Злитчедом удивительным образом вообще не пытался с ноги влететь в морды недовольных. У репрессивной системы импотенция. А вот Манн, в свою очередь, лез на баррикады, говорил с недовольными из разных групп. И говорил очень уверенно.

Конечно, вокруг него присутствовало толпище охраны, однако он без стеснения говорил с каждым воткнутым в его щёку, рот, бровь микрофоном, сообщая, что скоро всё решится. Вердиктов он не осмеливался произносить, однако двусмысленная ухмылка говорила больше. «Купол» неизбежен.

Его попытки заработать доверие и массивность в глазах электората говорила мне не столько о том, что он серый кардинал или защита лица Злитчедом, сколько, что такими выходками он стремился сесть за власть.

Отменить антимонопольный закон, который со скрипом, но всё же приняли, после чего ему не придётся стесняться своей империи, который он раздробил для вида, делегировав ближайшему кругу управления, а сам будет способен крутить колёса и шириться всё больше и больше.

Либо я теряю хватку и не настолько дальновиден, как он. Всё, на что я способен, как и диванные аналитики – впустую рассуждать, что творится в чужой голове за закрытыми дверями.

Ощущение себя не как глас народа, способный манипулировать бесящимся правительством от раскрытия правды, как и где они обосрались, а лишь глав. редом интернет-издания, работающего на эмоции, а не на сухую констатацию, ставит меня в унизительное положение.

Посмешище ли я? Смеет ли кто меня осуждать за выбор? Осуждать некому, как и некому вспомнить, кем я был. Сможет ли кто подтвердить, что есть я?

– Что там? – подкралась Ани-Мари.

Она спросила довольно тихо, очевидно простояв с пару секунд перед тем, как задать вопрос, но для меня это было настолько неожиданно, что, подпрыгнув, я чуть не выронил телефон из рук.

– Я, – растерялся, несколько раз заикнувшись, – я не знаю.