Данила Додонов – Культ огня (страница 6)
Кстати, любимой книгой для подобного развлечения у Ромы была “Номография для школьника” А. А. Глаголева (1959). Почитайте на досуге, поймёте, почему.
В университете активно готовились к выпускному истфака. Некоторые подгруппы отпустили с пар, чтобы они могли помогать украшать лофт, тем более к приезду высоких гостей. Сергей тоже подоспел туда, разве что на пару часов позже, чем предполагалось, – очень болел затылок. Боль в затылке отдавала в позвоночник, плечи, всё ныло, стреляло, но отказать в помощи сокурсникам он никак не мог. Это ведь его родной факультет, с ним связано столько воспоминаний: на истфаке он впервые услышал голос старого профессора Кузьмина – глубокий, загадочный бас, и что когда он рассказывает о Смутном времени, создаётся стойкое ощущение, будто он сам был там, среди развалин Кремля, и оттуда телепортировался в аудиторию; узнал, каково это – стоять у витрины с подлинным указом Петра I из университетского музея, чувствуя, как время сжимается в какой-то миг между пальцами ног… Он вот-вот получит высшее образование, и, если повезёт, под аккомпанемент легенд русского рока – под аккомпанемент песен своей юности. Лишь бы этот придурок Антон не испортил всё веселье своим помешательством. Дед Сергея, старый офицер, говорил: “Косой кривого не поймёт, а кривой косому – рознь”.
У «Однокластера Бобика» на втором альбоме есть песня, не сказать, что известная, называется «Полуночное помешательство». Её определённо можно было назвать очень характерным примером их совсем раннего творчества – неотёсанного, ещё “допродюсерского” инди-периода начала нулевых. В ней по сюжету старый больной актер провинциального драматического театра, в который уже давно никто не ходит, видит сон, в котором его преследует собственная рука и шепчет ему слова на непонятном языке, а тот не может от неё убежать. Песня об одиночестве, о страхе быть непонятым очень отзывалась в душе Сергея, особенно в подростковые годы. Он и сам пытался писать песни под гитару в старшей школе, но одноклассники называли его песни «дебильными», что оставило на его небольшом сердце очень серьёзную рану, после которой он уже не брался за перо совсем. Но эта песня иногда ему об этом напоминала, и он думал: «Столько времени прошло, может, стоит начать заново?»
Антон однажды подсчитал, что все подарки Кате ему обошлись в сумму около ста тысяч рублей. Серьёзнейшие деньги, которые он никогда и в руках-то не держал, но откуда-то они же брались! Хотя, опять же, смотря как считать. Для Кати они могли быть и в разы дороже, например, блокнот с признанием в любви не имел цены в денежном выражении. Многие подарки имеют символическую цену, но колоссальную эмоциональную значимость. Как сказал бы сам Вячеслав Иннокентьевич Ши: “Не красотой единой жив человек, но памятью о своей небрежности”.
Не найдя действительно достойной его внимания информации на прослушанном дважды альбоме “Шершней”, Антон решил действовать сгоряча. Пришёл в вуз глубоким вечером, охраннику сказал, что забыл в какой-то аудитории рюкзак, а там якобы были документы, которые уж очень ему были нужны. Широкомордый охранник Антону поверил, потому что часто видел его с профсоюзом во время сбора макулатуры, и подумал, что парень надёжный, дел не натворит. Антон поблагодарил охранника, натянул поддельную улыбку и пошёл к центру здания, где была развилка, ведущая в лофт.
Антон часто думал: зачем мыть руки
Проход к центру корпуса был в форме толстой кишки, расширяющейся к концу. Окошек не было, поэтому было очень темно. Единственным источником света был зелёная табличка с надписью “ВЫХОД”. её света было достаточно, чтобы можно было рассмотреть висевшие по обе стороны портреты именитых выпускников НижГИУ.
Студенты называли этот коридор “коридор невыносимого равновесия”, потому что его сделали совершенно невыгодно с точки зрения удобства пользования им: никто не мешал сделать его прямым, архитектура здания это позволяла, но какому-то гению пришло в голову сделать его извилистым, причём так, что человеку, чтобы по нему пройти, нужно было повернуть двенадцать раз налево и двенадцать раз направо за весь путь, который ещё и занимал около десяти-двадцати минут, что на первый взгляд может показаться не таким долгим маршрутом, но если представить, что многим студентам и преподавателям нужно было проходить по нему десятки раз за день… Да, лучше бы его сделали просто прямым. Сергей с друзьями на первом курсе даже составили план этого коридора, заблаговременно измерив его длину и отметив места поворотов, и посчитали, что будь коридор прямым – путь занимал бы не больше тридцати секунд в одну сторону.
Вообще-то, в НижГИУ было достаточно странных архитектурных решений, начиная хотя бы с того, что новое руководство вместо водонапорной башни (которая была советским наследием и очень нравилась студентам) установило огромное гипсовое перо, которое должно было символизировать “знания”. Некоторые входы почему-то были только через люки, что доставляло сплошные неудобства как преподавателям, так и студентам, ну а дальше – классика: лестницы, ведущие в никуда, окна, раскрашенные средневековыми витражами (звучит, может, и красиво, но вы бы видели эту безвкусицу!), заказанная по обмену из Белоруссии гибкая крыша, меняющая форму в зависимости от погоды, коридоры с зеркальными потолками, чтобы студенты "смотрели в себя", туалеты на каждом этаже разного дизайна – от античного до футуристического, стены из шотландского шоколадного кирпича для "ассоциации с наукой" (вроде и приятная мелочь, но они только на этаже, где заседает руководство), внутренний дворик с мини-зоопарком из говорящих попугаев, которые тоже изначально были хорошей идеей на бумаге, но в конце концов привели к тому, что их разговоры начали сильно отвлекать от лекций и семинаров. Разумеется, главная достопримечательность вуза – актовый зал, построенный в форме черепахи, по краям которого стояли скамейки на пружинках (как и многое другое в вузе, да и вообще как почти что все скамейки в Нижневартовске), а на стенах на высоте примерно трёх-четырёх метров висели светильники в форме голов всех ректоров прошлых лет. Над каждым светильником – самая известная цитата каждого ректора, как например над Р. Т. Ягодкиным: “Не знаешь историю – отруби себе голову и умри, потому что лучше знать историю, чем быть невеждой”, а над Ш. Е. Заботливым: “Я родился для истории, я умер для истории” и так далее.
В этом зале не одно поколение студентов получало свои дипломы из рук деканов. Но выпускной истфака проходил совсем не здесь. По старой традиции, тянущейся ещё с конца XIX века, истфак выпускался не летом, а в начале осени – значительно позже всех остальных. И происходило это на другом конце главного корпуса, там, где последние двести лет была кафедра истории. Лет пять назад, когда сменилось руководство, кафедру переместили на четвёртый этаж правого крыла, поближе к женскому туалету, а на её месте построили модный лофт по образцу Бауманки – брюзжащий, как соловецкий макаронный суп-трансформер, оплот самодержавия. Это было одно из немногих мест, где на территории вуза можно было легально пить и курить, так как окна были выдолблены настолько широкие, что казалось, будто ты вышел на улицу, а соответственно находишься не на территории учебного заведения. Благодаря одному этому факту последние пять лет выпускные вечера исторического факультета проходили интересно и весело. Ко всему прочему там же была и лошадиная ферма, и Зай-Зай-Зайчик™ (известный игровой автомат, в котором можно было выиграть ВСЁ, если проявить сноровку) и кофейный аппарат, который делал отвратительный кофе.
Антону нужно было добраться именно туда, к этому моднявому лофту, потому что именно там, как он думал, уже ставят сцену и звуковое оборудование. В этот момент, когда он уже прошёл центральную развилку, он начал подозревать, что заплутал в темноте, и идёт куда-то не туда. Он никак не мог понять, где он находится, потому что привык видеть все эти коридоры и переходы при солнечном свете. В потёмках они все выглядели иначе, и чем дальше он шёл, тем всё становилось каким-то инородным и незнакомым.
Антон остановился, прислонившись спиной к холодной бетонной стене, с которой на него смотрели будто бы бесконечные однообразные портреты. Воздух пах плесенью и старым металлом, как в старом эстонском подвале, в котором никто не убирался годами. Антон хотел было достать телефон, позвонить кому-нибудь – а тот не включался. По всей видимости, успел разрядиться за день. Даже наручные часы с монохромным экранчиком показывали какую-то ерунду. Вместо цифр – буквы!
Антон глубоко вздохнул, пытаясь собраться с мыслями. Лофт должен быть где-то рядом. Он помнил этот маршрут (точнее, думал, что помнил): от центра – в левое крыло, до конца по коридору, два пролёта вверх по лестнице, потом поворот направо… или налево? Антон нахмурился. Всё казалось совсем неправильным. Теперь уже ни одна из развилок не выглядела знакомо.