Данил Вектор – Сибирский мост. Первый звонок (страница 21)
В зале взорвалось.
— Вы с ума сошли! — кричал француз. — Это узурпация! — вторил ему британец. — Кто дал вам право?! — вопил представитель одной из стран-сателлитов.
Гордеев ждал, пока первая волна схлынет. Потом снова заговорил, перекрикивая хаос: — Право дала реальность! — его голос впервые зазвенел сталью. — Право дал диагноз, который не спрашивает нашего мнения! Мы не просим у этого Совета разрешения. Мы ставим вас перед фактом. И предлагаем выбор.
Он открыл, наконец, папку. — Первый вариант. Вы продолжаете. Созываете экстренные саммиты, принимаете резолюции, вводите санкции, строите новые альянсы против нас. Тратите остаток своего политического капитала и времени на борьбу с теми, кто пытается спасти если не вас, то хотя бы ваших детей. В этом случае мы будем строить оборону без вас. А когда прилетят «Пожиратели», вы будете иметь моральное удовлетворение от того, что до последнего отстаивали свои принципы. На фоне тотального исчезновения.
— Это шантаж! — прошипела Кристенсен.
— Это прогноз, — парировал Гордеев. — Второй вариант. Вы признаёте, что старый мир, со всеми его правилами и институтами, не способен ответить на этот вызов. Вы распускаете военные блоки, направленные против ВОП. Передаёте под международный контроль ключевые отрасли промышленности, науки и логистики. Интегрируетесь в структуры «Совета Земли» на условиях жёсткой дисциплины и подчинения общему плану. Ваши учёные получат доступ к технологиям «Ковчега». Ваши люди — шанс попасть под защиту будущего «Щита». Но власть, реальная власть над процессом, будет принадлежать не правительствам, а инженерам, стратегам и плану выживания.
Он отложил папку. — У вас нет третьего варианта. Нет возможности «остановиться и подумать». Мы уже думаем. Мы уже действуем. У вас есть семьдесят два часа, чтобы дать предварительный ответ через закрытые каналы. После этого окно возможностей для организованной интеграции начнёт закрываться.
Председатель, представитель Ганы, был бледен. — Господин посол, вы понимаете, что ваше заявление это крах всей системы
— Система, — мягко перебил его Гордеев, — уже рухнула. Десять дней назад. Просто звук обрушения дошёл до этого зала только сегодня. Я закончил.
Он собрал бумаги, кивнул председателю и, не глядя на остолбеневших коллег, вышел из-за стола. Его шаги гулко отдавались в внезапно наступившей тишине. За спиной у него взорвался хаос — крики, требования слова, стук кулаком по столу. Но это был уже шум на тонущем корабле. Он сделал то, зачем его сюда прислали: не вёл переговоры. Объявил приговор. Старой дипломатии. Старой системе. Старому миру.
Выходя в коридор, он услышал, как кто-то из младших дипломатов шепчет ему вслед: — Василий Игнатьевич Господи, что же вы наделали
Гордеев не обернулся. Он смотрел в длинный, пустой коридор, ведущий к выходу. Туда, где его ждал автомобиль, чтобы отвезти не в посольство, а на закрытый аэродром. Обратно в Россию. Обратно в реальность, где считали не голоса в Совбезе, а тонны титана для «Моста» и проценты вероятности.
«Что я наделал? — мысленно повторил он. — Похоронил свою жизнь. Работу. Мир, в котором был мастером». И почувствовал не горечь, а странное, пустое облегчение. Притворство кончилось. Началась правда. Страшная, голая, не оставляющая места для красивых слов. Но хоть какая-то правда.
А за дверью зала Совета Безопасности ООН продолжался гвалт. Последние споры о том, как правильно устроить палубы на «Титанике», пока вода уже хлещет через иллюминаторы.
Глава20. Предложение
Свет в камере был тусклым, вечным и противно мерцающим. Он не менялся ни днём, ни ночью. Тень от решётки, немного дрожала на стене от проклятого света люминесцентной лампы под потолком, а серые бетонные плиты, казались еще более серыми. Майя Рендольф, журналистка, известная своими расследованиями о военных преступлениях и утечках данных, сидела на краю койки, спиной к стене, и смотрела на трещины в бетонном полу, будто хотела прочитать судьбу как по узорам ладони своей руки.
Она уже сбилась со счёта. Несколько недель. Или месяцев? Время здесь текло иначе — вязко, тягуче, как старая патока. Без окон, без часов, без смены дня и ночи. Только этот вечный, жужжащий свет, от которого болели глаза и начинала раскалываться голова, если смотреть слишком долго. Без адвоката, без конкретных обвинений, по статье о государственной измене и шпионаже в военное время. Прессу не оповестили. Она исчезла. Просто взяла и исчезла из информационного поля, как будто её никогда и не существовало.
Майя перевела взгляд на свои руки. Грязные ногти, въевшаяся под кожу грязь, которую не смыть ледяной водой из ржавого крана. Она не была слабой — она выживала. Считала трещины в полу, рисовала в уме статьи, которые никогда не напишет, прокручивала в голове лица тех, кто её сюда привёл. Их было много, но главное — она знала
Дверь открылась без стука — даже не скрипнула, будто её смазывали каждый день специально для этого момента. Майя не вздрогнула. Она уже научилась не вздрагивать. Вошёл не охранник — она бы узнала тяжёлую поступь дежурного. Нет, это был кто-то другой. Человек в дорогом, но неброском костюме, с идеально выбритым подбородком и лицом, которое было одновременно вежливым и абсолютно пустым. Как у хорошо обученного официанта в ресторане.
Он вошёл, остановился на пороге, оглядел камеру. Потом его взгляд остановился на ней.
— Мисс Рендольф. Встаньте, пожалуйста, и повернитесь.
Голос был ровным, лишённым интонаций. Не приказ — инструкция. Как у стюардессы перед взлётом:
Майя медленно поднялась. Ноги затекли — она не вставала уже несколько часов. Спина заныла, в пояснице стрельнуло. Она постаралась скрыть исказившееся лицо. Не показывать слабость. Механически, без возражений, повернулась спиной. Она уже прошла через это — обыски, унижения, проверки. Ещё один раз ничего не изменит.
Холодный металл наручников щёлкнул вокруг её запястий. Он не был груб — его движения были отточены до автоматизма, как у хирурга, накладывающего швы. Щелчок — и готово. Ни слишком туго, ни слишком свободно. Профессионально.
— Пройдёмте.
Он не взял её за локоть, не подтолкнул в спину. Просто пошёл вперёд, ожидая, что она последует за ним. Майя пошла. Что ей оставалось? Она чувствовала себя призраком — бесшумным, полупрозрачным, почти нереальным.
Он провёл её по короткому коридору не в зал суда, не к следователю, а в небольшой, но строгий кабинет.
Стол из красного дерева, полированный до зеркального блеска. Кожаные кресла — мягкие, глубокие, такие, в которых хочется утонуть. На стене — репродукция какой-то классической картины, пейзаж с горами и озером. Швейцария, подумала Майя автоматически. Или Австрия. Место, где деньги пахнут не деньгами, а историей.
Здесь пахло кофе — свежемолотым, дорогим, тем самым, который варят в чашках размером с пиалку и подают с маленьким печеньем. И ещё — лоснящейся кожей кресел, дорогим табаком из забытой в пепельнице сигары.
Он подвёл её к столу, щёлкнул ключом — наручники упали ему в руку с тихим, почти музыкальным звоном. Майя потёрла запястья.
— Присаживайтесь, мисс Рендольф.
Он жестом указал на кресло напротив стола. Майя опустилась в него осторожно, будто боялась, что оно провалится под ней, утащит в какую-нибудь ещё более глубокую тьму. Кожа была прохладной, скользкой. Она не откинулась на спинку — сидела прямо, напряжённо.
Человек в сером сел напротив. Положил руки на стол — чисто выбритый, с дорогими часами на запястье, которые не блестели, а тускло мерцали платиной. Patek Philippe, отметила Майя. Могла бы написать о нём статью.
Он достал из портфеля — изящного, чёрного, без единого логотипа — папку из чёрной кожи. Вынул два листа, плотных, с водяными знаками. Положил перед ней, развернув так, чтобы текст был прямо перед глазами.
— Ознакомьтесь и подпишите, пожалуйста. Здесь и здесь.
Майя бросила взгляд на текст. Юридический язык — сухой, плотный. Узкие колонки, параграфы, ссылки на статьи законов.
— Что это? — спросила она. Голос был хриплым — она почти не разговаривала всё это время, только с собой, шёпотом.
Человек вздохнул — коротко, почти незаметно, и в этом вздохе Майя уловила оттенок чего-то, кроме нейтральности. Усталость? Или просто хорошо отрепетированный жест?
— Это, мисс Рендольф, — сказал он, и его голос вдруг стал чуть мягче, чуть человечнее, — указ президента о помиловании и полном снятии с вас всех выдвинутых и потенциальных обвинений. А также соглашение о неразглашении касательно обстоятельств вашего задержания. Президент подписал его час назад.
Майя подняла на него глаза.
Он, видимо, прочитал сомнение на её лице, потому что продолжил.
— В связи с тем, что за последние сорок восемь часов в открытый доступ и так вывалилось информации на порядок больше, чем вы успели опубликовать за всю карьеру. НЛО, номера счетов, какой-то рукав Ориона На фоне начавшихся по всему миру акций протеста, паники и требований правды, делать из вас мученика и борца за справедливость было признано контрпродуктивным. Вы становитесь неудобным символом старого мира, который пытался заткнуть рот. В новом вам лучше быть свободной.