Данил Вектор – Сибирский мост. Первый звонок (страница 10)
Он нашёл их у подножия лиственницы, почти в сугробе. Двое. Одежда — не военная камуфляжная форма, а странные, облегающие чёрные комбинезоны, порванные в клочья, запорошенные снегом. Один сидел, прислонившись к дереву, с остекленевшими глазами, смотрящими в никуда. Второй лежал, зажав окровавленную ногу выше колена. Два шлема валялись рядом. Лица — бледные, с синевой, с характерной жестковатой чертой, не привыкших просить.
Лёгкий автомат странного вида валялся в стороне. Антон замер. Беглецы. Те самые «солдаты удачи». Значит точно не учения. Вот я и попал. — Подумал Антон.
Раненый услышал хруст снега, резко дёрнулся, пытаясь достать пистолет из-за пазухи. Рука дрожала от холода и шока. — Стой! — хрипло выдохнул он. — Не подходи!
Антон медленно поднял пустые руки. Он разглядел детали: качественная, видно, что военная, но не наша экипировка. Шрамы на лицах не от ножевых порезов, а легкие еле заметные от пластической хирургии. Глаза — уставшие, выгоревшие, но не потерявшие звериную осторожность. Наёмники. Догадался Антон. «Одисей» уже тридцать лет гремел по всему миру.
— Я не военный, — сказал Антон на английском, с сильным акцентом, изученным годами работы с зарубежными отчётами. — Я метеоролог. Помощь нужна?
Тот, что сидел, медленно повернул голову. Его взгляд был пуст. — Всё кончено, — пробормотал он. — Они... они везде. Гоняют нас без. Мы шли двое суток... по кругу.
Антон кивнул в сторону раненого: — Ногу надо перетянуть. Умрёшь от потери крови. Он, не дожидаясь ответа, снял рюкзак, достал аптечку и брезентовый тент. Раненый не сопротивлялся. Пока Антон накладывал жгут из ремня и бинтовал страшную рваную рану (точно от минного осколка), тот смотрел на него. — Зачем? — спросил наёмник. — Мы же... враги. — Вы — люди, которых в тайге, — отрезал Антон, концентрируясь на повязке. — Я видел таких в своё время. В горах. Разницы нет. Сначала выжить. Потом разбираться.
Он поделился с ними водой и плиткой шоколада. Спросил, сколько их было. — Двенадцать, в нашей группе, — коротко бросил раненый. — Остались мы. Остальных... забрали. Тихо. Как скот.
Антон посмотрел на север. Он понимал. Так действует не просто армия. Так действует механизм. Выжженная земля, информационный вакуум, точечное, хирургическое устранение. Это работало на уровне, недоступном простым войскам. Это пахло большой, очень большой государственной машиной, которая вдруг сняла все ограничения.
— Вам нужно на юг, — сказал он, достав карту. — До границы 200 километров. Не дойдёте. Слушайте. В тридцати километрах отсюда, по ручью, есть старая заимка охотников. Там печка, запас дров, консервы. Спрячьтесь там. Через пару дней, может, шум уляжется... или придут и заберут вас по-хорошему. Идите ночью. Не жгите костры.
Он дал им карту, спички, остатки еды. Он знал, что шансов у них почти нет. Что, скорее всего, их найдут или они замёрзнут. Но он не мог просто оставить их умирать.
Наёмники ушли, тот, что поживее тащил второго на волокушах. Антон смотрел им вслед, пока они не скрылись в чаще. Он чувствовал странную тяжесть — тяжесть человека, который увидел начало конца маленькой, частной войны и почуял дыхание войны большой, тотальной. Он постоял еще немного, развернулся и пошёл обратно к снегоходу нужно его еще отремонтировать чтобы вернуться домой.
(День 4, 16:40)
Когда он вернулся в посёлок, там уже царила тихая паника. Через «Полюс Холода», не останавливаясь, проследовала колонна. Но это были не привычные глазу «Уралы» ВС РФ. Это были угловатые, приземистые грузовики с решётчатыми бортами и камуфляжем нездешнего, болотно-зелёного оттенка. На борт одного из них была нанесена белая краской эмблема: перекрещенные молот и стрела. Никто не вышел, не задал вопросов. Они просто проехали, как призраки, оставляя за собой гул дизелей и ощущение ледяного сквозняка, пришедшего из другого мира.
Баба Нина с края посёлка, дрожащим голосом, сказала Антону: — Антоныч, это же... это же не наши? Кто это? Он посмотрел ей в глаза и сказал то, во что сам не до конца верил: — Союзники, Нина. Наши союзники. Значит, дело серьёзное.
Вечером он поймал в эфире последний обрывок. Уже знакомый ледяной голос, но теперь на чистом русском, обращался к кому-то: «— ...квадрат «Ольха» зачищен. Потери: один наш. Противник уничтожен. Передайте благодарность полковнику Паку от «Бурана-1». Его люди держали фронт как скала. Благодарность.»
Полковник Пак. Корейское имя. Значит, эмблема с молотом... Восточный Пакт. Теоретический союз. Он оказался не бумажкой. Он оказался железом и кровью.
Антон сел за стол, достал потрёпанный телефон. Он хотел написать сыну, который служил срочную где-то под Хабаровском. Хотел предупредить, наказать быть осторожным. Но слова не шли. Что он мог написать? «Сынок, тут началась тихая война. С кем и почему? С пришельцами? С американцами?» Его сочтут за сумасшедшего.
Вместо этого он набил одну строчку, короткую и страшную в своей простоте:
«Серёжа. Если станет совсем тихо — это самое страшное. Значит, готовятся к чему-то большому. Держись своих. Люблю Папа.»
Сигнала не было он залез на чердак и оставил телефон там. Если сигнал появится сообщение уйдет. Через пару дней проверю. — Сказал сам себе Антон.
Поздно ночью он снова вышел на крыльцо прикурил сигарету. Северное сияние-призрак погасло. Тишина вернулась, но теперь она была иной — тяжёлой, насыщенной, как воздух перед ударом шторма. Где-то там, в эпицентре этой тишины, висел чёрный тетраэдр. И вокруг него уже не просто солдаты и учёные. Вокруг него сколачивался новый мир. Жестокий, прагматичный, готовый на всё. Но живущие недалеко от всего этого люди пока еще ничего не знали.
Антон Горский, бывший капитан-артиллерист, а ныне метеоролог забытого посёлка, сделал глубокий вдох ледяного воздуха. Он не был героем. Он не был стратегом. Он был свидетелем. Он увидел первый день. Услышал первый выстрел. Понял первый намёк.
Он посмотрел на тёмное окно дома, где спала его внучка, приехавшая на каникулы. Ну что ж, — прошептал он в немую, внимающую тьму. — Что-то начинается. Только бы вы, дети, успели вырасти
И в ответ ему из тайги донёсся новый звук — не взрыв. Это был низкий, вибрационный гул, похожий на пробуждение гигантского трансформатора. Он шёл из-под земли и наполнял всё вокруг до краёв. Испытания у «объекта» вступали в новую фазу.
Антон пошёл внутрь, чтобы записать показания датчиков. Давление снова падало. Стремительно. Как перед цунами.
Глава 9. Майя Рендольф
Рейкьявик. Съёмная квартира с видом на промзону. 21:17.
На столе, заваленном проводами, жужжащими роутерами и пустыми банками энергетика, стояла только одна чистая вещь: матово-чёрный ноутбук. И рядом с ним — почти полная бутылка «Джек Дэниелс». Майя не пила из стакана. Она отпивала из бутылки.
На экране жили её демоны. Девять окон. Не тишина из фильмов про параноиков, а информационный шум, который она научилась читать, как энцефалограмму больного общества.
...Пятое окно — тихие, с камерами наблюдения за аэродромами Норвегии и Финляндии, купленными через цепочку подставных фирм. Они показывали ничего. И это «ничего» было самым тревожным: в такое время пустые ангары и неохраняемые взлётные полосы? Либо гениальная маскировка, либо беспомощность. Майя ставила на первое.
Шестое окно — её «кардиомонитор». Прямой поток данных с «Буревестника» — гибридного дрона-ретранслятора на жидком водороде, болтавшегося неделю на границе стратосферы над Баренцевым морем. Не картинка. Сырая лента: широта/долгота, частота, сила сигнала, спектрограмма. Майя давно отучилась слушать — она читала мёртвый эфир. Видела, как на частоте 5.8 ГГц — стандартной для военных БПЛА КСН — возникали пятисекундные всплески. Автоматические маячки «свой-чужой». Значит, там что-то летало. А потом, на частоте, забитой для глушения, ловила обрывки: «дельта-фактор отрицательный сеть «Троян» не отвечает». Голоса, с характерной усталостью в интонациях. ЧВК. Она узнавала их по тому, как они не просили о помощи, а констатировали факт провала, как бухгалтеры.
Седьмое и восьмое — потоки данных: биржевые тикеры, трафик новостных лент, активность ботов в соцсетях с привязкой к хештегам #Сибирь, #Учения, #НЛО. Она не читала статьи. Она смотрела на графики амплитуды вранья. Как взлетает кривая официальных заявлений, как падает — доверие. Математика цинизма.
Девятое окно было личным. Зашифрованный чат с ником «Вулкан». Её последний, самый ценный и самый опасный источник. Тот, что три дня назад прислал ей первую ниточку: сканы финансовых переводов с пометкой «Операция «Гиперборея» от офшорного счёта, принадлежащего, как она выяснила за шесть часов безумного копания, дочери сенатора от оборонного комитета.
«Вулкан» молчал уже сутки. Это плохо. Или очень плохо.
Майя потянулась за бутылкой, отпила. Тёплая, липкая с карамельным оттенком жидкость обожгла горло. Она не чувствовала опьянения. Алкоголь был лишь фоном, глушил мелкую дрожь в пальцах — ту, что появлялась после третьей бессонной ночи. Не страх. Предвкушение. Ощущение, что ты вот-вот наступишь на мину, но уже не можешь остановиться.