Данил Коган – Попал по собственному желанию (страница 7)

***

Меня привели в помещение, которое не могло быть ничем, кроме купальни. От бассейнов, выложенных изразцовой плиткой, валили клубы пара. Меня, раздев, погрузили в один из них. С благоговением сестра Кассандра указала мне на лоб. Остальные «банщицы», числом три, тоже смотрели мне на голову, как будто там вырос третий глаз или, скажем, рог.

– Сними сам. Мы не смеем касаться благословенной ткани.

Я аккуратно, боясь порвать ветхую тряпочку, снял её с головы. В руках я держал хайратник без швов или узелков, хотя отчётливо помнил, что старуха завязывала узел на моём затылке. Он был белоснежным, а структуру имел вроде эластичного бинта. Посередине красовался сложный алый символ, означавший знак Смеющейся, как подсказала мне память Максимуса.

Я пожал плечами и положил тряпку на край бассейна. И на меня сразу навалился весь сегодняшний день. Мышцы гудели, желудок жалобно подвывал. Голова болела – висок простреливало острой болью. Я с уважением глянул на «тряпочку». Пока она была на голове я всего этого не ощущал! Ничего себе благословение. Мой второй артефакт в этом мире, если первым считать Светлячка.

Сперва меня побрили наголо. Я уже знал, что бритая особым образом голова – это знак моего сословия. Потом меня «спросили», что делать с бородой и усами. Я без всяких сожалений попросил их тоже сбрить.

После бритья мне долго втирали в голову и лицо какую-то жёлтую, вонючую, как бальзам «Звёздочка», мазь.

Как объяснила Кассандра: «Чтобы волосы не отрастали».

Дальше меня еще долго отмывали, умащивали маслами и делали массаж.

Если вы думаете, что делали это обнажённые юные красотки, то хрен там плавал. Сёстры не снимали балахоны и маски даже в этой парилке. Причём, по ощущениям, парочка, которая обслуживала меня, была ещё и достаточно пожилой.

Процедуры буквально вернули меня к жизни. После купания я надел обратно свой волшебный хайратник. Интересно, а на бритой голове он как должен называться? Лысятник? Чего только в голову не придёт, лишь бы не думать о том, что со мной происходит.

После этого мне помогли одеться. Чувствовалось, что моему телу привычна такая ненавязчивая помощь.

Главное! В этом мире было нижнее бельё. Что уже настраивало меня на позитивный лад. Меня облачили в некое подобие семейных труселей и короткой туники, похожей покроем на футболку. Затем натянули на ноги слегка шароваристые штаны из синей ткани, расшитые какими-то жёлтыми загогулинами, как гусарский ментик. Торс завернули в запашную рубаху с собственным мягким поясом и выпущенными поверх штанов разрезными полами. А поверх всего этого накинули какую-то помесь плаща, камзола и смокинга.

На Земле такую одежду носили разве что какие-нибудь шоумены или модели на показах безумной моды. В империи же подобная клоунская штука была вполне законной верхней одеждой благородного сословия. Я так понял, моё облачение было ещё довольно скромным. Почти однотонным и расшитым тускло-жёлтым шнуром. И да, тоги здесь тоже носили, но они считались церемониальными или праздничными одеяниями.

Под конец я был всунут в сапоги для верховой езды из плотной кожи, снабжённые обитыми металлом, со слегка выступающим назад шипом, каблуками. При ходьбе я теперь звенел как передвижная скобяная лавка. У сапог имелись спущенные на щиколотки отвороты, которые при разворачивании доходили бы мне аккурат до середины бедра.

Для меча мне выдали расписанное священными символами алое покрывало. Завернув в него клинок, свёрток обмотали серебристым шнуром. Я тут же «вспомнил», что обнажать оружие в городе за пределами специальных площадок для поединков или тренировок запрещено. Штраф за «голую сталь» был довольно чувствительным.

Кассандра одобрительно осмотрела меня и кивнула, хлопнув в ладоши. Мокрые фигуры в серых балахонах испарились из поля зрения.

– Идём. Тебя ждёт слуга. Здесь мы закончили.

 ________________

Глава четвёртая. Меч молодец, а пуль нету

Из купален мы вышли на открытую площадку за монастырскими зданиями и дошли до очередной грандиозной стены, опоясывающей весь комплекс монастырских построек. Внизу виднелась мощёная площадка, на которой копошились люди и животные. Отсюда они выглядели карликами. Навскидку высота здесь была метров шестьдесят. Стена под нами переходила в обрывистую скальную породу. Мне всё это сооружение чем-то напомнило «Мон-Сен-Мишель» – французский монастырь на острове, попасть в который можно было тоже только во время отлива, и то только к подножию стен.

Рядом с нами находилась платформа подъёмника. Недалеко располагалась клетка с поворотным кругом. В клетке, упираясь руками в рычаги, стояли шестеро бородатых мужчин с длинными волосами, в кожаных ошейниках и серых балахонах. Мы зашли в этот средневековый лифт, работающий на рабской тяге. Мужики что-то выкрикнули, налегли на рычаги. Платформа дёрнулась и плавно опустилась на десять метров.

После чего нам через переходную площадку пришлось перейти на новую платформу. Таких переходов, до того как мы оказались у подножия горной стены, было шесть.

– Монастырь брали штурмом? Когда-нибудь? – спросил я у Кассандры, которая, видимо, решила проследить, что я точно убрался прочь, и поехала вниз вместе со мной.

– Только нижние уровни. Наверх без разрешения Матери не ступил еще ни один человек. Осаждали восемь раз за тысячу лет, с моменты его основания. Трижды захватичики дошли до подъёмников.

– А зачем тогда строить его так высоко?

– Священное место. Первый храм разрушен. Теперь мы первый храм.

– Верхний монастырь выглядит совершенно неприступным.

– Да. Пока воины не научатся летать.

На этом жизнерадостном высказывании мы прибыли.

– Нижние уровни. – Она провела рукой вокруг нас. – Идём. Дом. Потом стойла.

– Жест перед «дом» я не понял.

– Идём. Ты слишком много говоришь.

Да уж. Я-то, конечно, трепло ещё то. По сравнению с Кассандрой все вокруг трепло.

Я огляделся. Здесь было многолюдно. Всюду сновали плебы. Забавно, работала память Максимуса. Стоило мне посмотреть на какой-то предмет или явление, и я понимал, как он называется или что это из себя представляет. Но пока что работало всё… с небольшими задержками.

Плебы – простолюдины империи. Низшее сословие. Они отличались от благородных не только одеждой или манерами. Отличие было на физиологическом уровне. Плебы – в основном коренастые, плечистые бородатые мужики. Невысокие широкобёдрые женщины с массивными грудями. Самый высокий из них доставал мне макушкой до плеча. Мы с сестрой Кассандрой возвышались над суетящейся толпой, как Лахта-центр над хрущёвкой.

Вокруг располагались каменные постройки. Метрах в трёхстах виднелись крепостные стены.

Кассандра решительно двинулась вперёд.

Толпа плебов расступалась перед нами, словно волны перед носом быстроходного судна. Ближайшие кланялись на ходу. Кто-то робко тянулся к краю одежды Молчаливой Сестры. Она на ходу раздавала благословения, действуя на автомате. Мы подошли к четырёхэтажному каменному дому, и здесь я обнаружил первую проблему.

Смеющаяся, помнится, сказала, что мои навыки в этом мире бесполезны. Я ещё хотел спросить, а как же навык чтения и письма. Некоторые герои книг, попавшие в иной мир, делали «тайные» записи на русском языке.

Я, в перерывах между приступами, пробовал. Написать что-нибудь по-русски у меня не вышло. Рука выводила какие-то чудовищные каракули, лишь отдалённо похожие на буквы моего родного алфавита. Проще говоря, писал я теперь хуже первоклашки.

Теперь же я пялился на вывеску: «Странноприимный дом под омелой» и понимал, что и с языком империи-альтосом у нас с Максимусом проблемы. Нет, вывески я разбирал. Но как-то сразу стало понятно – вывески единственное чтиво в его жизни. Если не считать трактатов о фехтовании и похабных лубков. Но там в основном Максимус рассматривал картинки.

Писал же мой герой с чудовищным количеством ошибок. Поэтому не писал сам, а предпочитал диктовать письма рабу-лектору.

Здравствуй, жопа, Новый год. Магия-хренагия. Сперва придётся учиться элементарной грамоте. Неумение читать и писать для патрициев было здесь явлением повсеместным. Для некоторых членов благородного сословия такое «отличие» от грамотных рабов было даже предметом гордости.

Сестра Кассандра подозвала какого-то плеба. Показала ему несколько жестов и вручила оловянную, на вид, бляху. Тот услужливо поклонился, распахнул дверь странноприимного дома и исчез внутри. Я заметил, что потолки на первом этаже были довольно низкими, чтобы мы с Кассандрой чувствовали себя там неуютно.

– Что мы здесь делаем?

– Ждём твоего слугу. – Она поправила повязку на лице. – Он здесь уже три недели. Наверх ему было нельзя. Он друбожник.

Друбожник – означало поклонник другого бога, не Смеющейся.

Спустя пять минут дверь в странноприимный дом распахнулась, и оттуда выскочил крепкий немолодой мужчина, одетый в простую короткую тунику и холщовые штаны. Увидев меня, он ничком повалился в пыль, попытавшись поцеловать мой сапог. Я от неожиданности отдёрнул ногу, и он клюнул лицом в уличную пыль.

– Вашмлсть, вы живы! Серые стервы говорили мне, но я не верил. Думал, хотят вытянуть из меня все деньги на постой в этой дыре. Какое счастье, господин!

– Встань, – я пошарил памяти, – Друз. Почему ты здесь?

– Скажи ему, что друбожникам, оскорбляющим Госпожу или её служанок на территории монастыря, вырывают языки.