Данил Коган – Ночной хозяин (страница 48)

Судьбоносный перекресток

1

Он вновь парил над изнанкой звездного неба, плыл бесплотным и неощутимым призраком посреди черного безмолвия.

Вновь он испытывал головокружение, при стремительном полете вниз к одной из световых точек.

Превращаясь в лунный свет, просачиваясь через изнанку Той стороны, он стремительно пробил бирюзовое небо и воплотился на знакомой поляне, окруженной колючими кустами.

Здесь ничего не изменилось, только глаз в небе налился кровью, и освещение приобрело жутковатый красный оттенок.

— Я должен тебя предупредить, — произнес дух хранитель, по прежнему не размыкая рта. — Если ты завтра вступишь на путь, с него не сойти. Ты стоишь на перекрёстке судьбы. Сейчас выбираешь между неопределенностью и неизбежностью. Между Фортуной и Роком. Останься, и будешь брести без пути в тумане возможностей. Отправься в путь, и твоя судьба будет определена, а срок исчислен. Я Дух-хранитель рода сказал, а ты, Оттавио сын Чезаре, услышал.

— Почему вы всегда так мутно изъясняетесь, о Предсказательный! — зло спросил духа-хранителя Оттавио, — я вообще не понял, что именно за выбор мне предстоит?

Дух молчал, глядя на Оттавио своими золотистыми нечеловеческим глазами, в глубине которых поблескивал двойной, сине-карий зрачок. Потом он встал, оказавшись на две головы выше ар Стрегона, худой, нескладный, жуткий и глядя на Оттавио сверху вниз помыслил:

— Зачем ты едешь? Что тебе в ней? Между вами нет долгов и обязательств. Она ведь тебе даже не нравится, как самка. Зачем?

— Я… Знаешь… Темные духи, да не знаю я! Просто чувствую что не прощу себе если не попытаюсь привести дуреху в чувство. У меня нет детей… Понимаешь, о Птицеголовый…. Да я сам не понимаю.

— Вы, люди, загадочные существа. Странные. Помни, тебе не обязательно пускаться в путь. У тебя есть выбор. Потом выбора не будет. Я сказал, может быть даже больше положенного, Оттавио сын Чезаре, а ты услышал.

2

Actum

Оттавио пробуждается в весьма дурном настроении.

Небо за окном еще только начинает сереть, колокол ратушной башни отбивает последнюю четверть четвертой стражи.

Он садится на кровати, хмуро глядя на стоящие у двери дорожные сапоги.

Колючий утренний холодок заставляет его тело покрываться гусиной кожей.

Потом выбора не будет. Я сказал, может быть даже больше положенного, Оттавио сын Чезаре, а ты услышал.

Так он сидит, пока ратушные часы не начинают отбивать половину второго часа.

Понимаешь, о Птицеголовый…. Да я сам не понимаю.

Он встает, умывается.

Произносит формулы очищения.

Одевается.

Берет в руки свой дорожный пояс, и держит его на весу некоторое время.

Я сказал, может быть даже больше положенного…

Да весьма тонкий намек на толстые обстоятельства, как говаривал его отец.

Я сказал Оттавио сын Чезаре, а ты услышал.

— Ты сказал, а я, Оттавио сын Чезаре, услышал, — шепчет он, надевая портупею, и пристегивая к ней скьявону, — услышал, tua madre troia.

Он, хромая, спускается по лестнице, оставив трость в комнате, ногу давно пора нагрузить как следует.

И ему пора уходить с «перекрестка судьбы».

Он выбрал путь.

А почтовые кареты не ждут пассажиров.

Actum est

Ривельн

1

Пассажирское отделение в почтовой карете было жутко неудобным. Узкая скамья на двух человек, с прямой спинкой, напротив еще одна. Колени путешественника упираются в край противоположной скамейки.

Внутри холодина. Маленькая печурка, установленная под сиденьем возницы, и одной стенкой выходящая в купе, почти совсем не грела. Руки, положенные на рукоять меча, стоящего вертикально между широко расставленными ногами совсем закоченели.

В купе он ехал один, больше дураков — путешествовать в столь некомфортных условиях не нашлось.

Слава Владыкам — на постоялых дворах можно было выйти, и пока конюхи запрягали новую пару лошадей, выпить горячего грога или глинтвейна, вытянуть тепло из гостиничной печи.

Прийти в себя.

Чтобы снова усесться на жесткую неудобную лавку, окунуться в выматывающий холод и дорожную тряску.

В Ривельне Оттавио покинул карету через двадцать шесть часов после выезда из Эвинга. Совершенно вымотанный и разбитый дорогой, он направился внутрь почтовой станции, снял комнату, с трудом поднялся на второй этаж и, не раздеваясь, рухнул на кровать.

2

Ривельн — столица графства Вальде — маленький уютный городок, словно сошедший с лубочной картинки про Духов Праздник.

Ряды невысоких, опрятных, фахверковых домов глядят узкими оконцами тощих фасадов на мощеные серым булыжником улицы. Красные, островерхие, черепичные крыши, припудренные словно парик законника снежной пылью, не смеют подниматься выше, увенчанных звездами, стелл городских храмов.

Оттавио, покинув предместья Ривельна, в которых располагалась почтовая станция, стоял под сводами тоннеля городских ворот, и рассматривал открывшуюся его взору опрятную улочку. Ворота давно не закрывались и никем не охранялись. Городская стена нуждалась в капитальном ремонте, но очевидно граф Вальде и городской совет не считали важным содержание в порядке городских укреплений.

Оттавио был в некоторой растерянности, он собирался спросить о расположении городского дома Брюнне и местного отделения префектуры у стражи на воротах и сейчас, обнаружив полное отсутствие таковой, мялся на входе в город, раздумывая что ему предпринять. Молочники и зеленщики, обслуживающие квартал благородных, вполне могли жить в предместье.

Надо найти ближайший трактир. Трактирщики обычно самые осведомленные люди после жрецов. Но возносить жертвы Оттавио не хотелось. Хотелось выпить.

3

Оттавио сидел в гостинной городского дома Брюнне, и ждал уже почти час, когда его соизволят принять.

Открылась внутренняя дверь в комнату, где маялся ожиданием Оттавио, вошел пожилой, зим шестидесяти, мужчина. Лицо его пересекал застарелый косой шрам от удара, чудом не задевшего левый глаз. Он был лыс как колено и совершенно лишен бровей, его седые борода и усы — аккуратно подстрижены. Одет в скромный потертый колет, из-под которого торчали рукава простой льняной камизы. Боевой пояс оттягивал простой солдатский кальцбангер, справа висел боевой кинжал.

— Руперт Кригер, — представился он, — госпожа Рената не принимают. Было велено передать, что вы напрасно сюда приехали. Покиньте этот дом. И не возвращайтесь. Вам тут не рады.

— Мастер Кригер. Я так полагаю вы начальник охраны семейства?

— Да, господин ар Стрегон.

— Господин Датчс говорил вы знавали моего отца, Чезаре Стрегона?

На мгновение на хмуром лице Кригера прорезалась улыбка, впрочем тут же погасшая.

— Да, это так. Я и вас помню. Вы тогда только прибыли в лагерь отца на учебу. Малец четырнадцати зим от роду. Жутко гонористый и неуклюжий. Но здесь все решает госпожа Рената. Не мои прихоти или старые знакомства.

Кригер говорил так, будто кромсал на ломти колбасу своим боевым кинжалом.

Шмяк — фраза обрубок брошена собеседнику. Шмяк, шмяк.

— Если госпожа Рената не хочет меня принять, я переговорю с вами. Это не займет много времени, мы с вами можем даже пойти отсюда в таверну или кабак. Как захотите. Но выслушать то, что я хочу довести до сведения госпожи гер Брюнне в ваших, а, главное, в ее интересах. Клянусь именем отца, это очень серьезно.

Руперт нахмурился, собрав кожу лба в множество горизонтальных складок.

Погладил лысину.

Решительно шагнул к низкой кушетке, стоящей напротив Оттавио и сел, отстегнув меч и положив его рядом с собой.

— Не пойдем никуда. Мне отлучаться не след. Выслушаю вас, раз так. Все одно своего добьетесь ведь. Не мытьем — так катаньем. Если вы в батюшку пошли, то упертый как баран. А вы, Отто, в него, я вижу. Говорите, что хотели.