Данил Коган – Ночной хозяин (страница 36)
— Император? — шепот Павсания до боли напоминал шорох песка, стекающего по округлым стенкам стеклянной колбы, неумолчный и неостановимый. Шшшшшш… — Сделка? Все кончено? Отдать тебе плоды трудов всей нашшей жизни? Смириться с неизбежжным? Покаяться? Ты предлагаешь еще один монасстырь? Ты смешон, щщенок. Твои сслова не подтверждены исстинной силой. Однако мы будем справедливы. Да, мы должны быть справедливы. Не так ли? — шипение субприора убаюкивало, навевало дрему, Оттавио казалось, что монах беседует не с ним, а сам с собой. Его взор, обращенный куда-то внутрь существа самого Павсания, выныривает, возвращается на эту сторону, и взор этот горит безумием. — Мы тоже сделаем тебе предложение, предложим сделку. Сделку. Стань одним из насс. Твой талант и твоя смелость будут вознаграждены так, как ты и не смел мечтать. Ты вернешшься в город и опровергнешь все нелепые сслухи, порочащие нашу Обитель! Ты станешшь рядом с нами. Или умрешь сегодня. Мы не сможем подарить тебе быструю смерть, нам нужно знать то же, что и ты. На одной стороне — слава, власть, величие. Богатство, которое ты — нищий жалкий червь не можешь себе пока вообразить. На другой — пытки и мучительная смерть. Выбирай!
Тварь, бывшая некогда Павсанием, вытянула руку в сторону Оттавио, и на того навалилась невыносимая тяжесть.
Опять нельзя дотянуться до силы, опять заперт дух-покровитель, все повторялось, как и вчера, только вчера не было слышно быстрого шелеста песка и тонкого звона разбегающихся по стеклу трещин. Сколько же духов он в себя поместил?
Как такое вообще возможно?
— Выбирай!!! — многоголосье оглушало, било молотом. Истинный голос существа, пришедший на смену слепому хрусту пергаментных страниц, пригибал Оттавио к земле.
— Vattone! Vecchio stronzo, va fa'n'fica! [97]
Краем глаза он заметил неравномерно опадающие за его спиной тени солдат. Скрежеща шарнирами шейных позвонков, голова нехотя повернулась назад. Оттавио увидел гер Кройцберга, который, ничуть не выглядя заколдованным, деловито разворачивался к нему с окровавленным клинком в занесенной руке. Потом голова Оттавио взорвалась.
Тьма.
Холод.
Шелест.
Треск стекла.
Тишина.
3
Actum
Он с трудом разлепляет склеенные засохшей кровью ресницы. Голова кружится. Мысли путаются. Он лежит на полу, в тесной каменной клетушке, руки связаны за спиной. Обитая полосами железа дверь открывается, впуская в помещение гер Кройцберга, который все еще находится при полном параде. Позади него видны внутренности кордегардии, в которой уложены тела прибывших в Обитель с Оттавио стражников и вполне живых ландскнехтов охраны.
Кройцберг несет на деревянной подставке жаровню, наполненную алыми углями. Ставит ее в угол и поворачивается к Оттавио:
— Прости, пришлось залить в тебя ртутный раствор, чтобы ты не шалил. Концентрация там выше обычной, так что он тебя наверняка отравит. Но твоя проблема совсем не в этом. Я периодически допрашиваю пойманных разбойников в полевых условиях, Стрегон. Ну, там, где лежки, где приятели ныкаются, куда запрятали награбленное серебришко и все такое. Руку, на причинении мучений людям я набил. Правда, ты у нас одаренный и, говорят, умеешь приглушать боль. Поэтому мне придется тебя калечить. А я не очень хочу этим заниматься. Не по доброте душевной, просто работа грязная и не доставляет мне удовольствия. Расскажешь все, что вам с префектом известно, — умрешь быстро, без мучений. Слово дворянина.
— Твое слово? — разговаривать не о чем, но Оттавио необходимо время. Все, сколько ни осталось. Пальцы покалеченной ладони шарят за обшлагом аби, вытягивают бумажный пакет. Ногти вцепляются в навощенный край, рвут, кромсают. Порох сыплется ему в ладонь. — Твое слово, предатель?
— Я всегда служил герцогу Ландерконинг, глупец! Он мой господин, и лишь ему я всегда был верен. А что касается твоего маркиза… Вернусь в город с докладом о том, что на нас напали разбойники, и проткну его мерзкое жирное брюхо! Ах, какая трагедия, не успел Вальдштайн попытаться захватить власть, как знатных горожан какие-то бандиты начали убивать прямо в их собственных домах. Возможно, это солдаты Вальдштайна, как ты думаешь, Отто?
Оттавио перестает слушать. Время слов кончилось. Пришло время Воли и силы. Они залили в него ртуть? Покалеченная ладонь послушно холодеет, тонкая струйка силы по-прежнему подвластна Оттавио. А больше и не нужно. Он прикрывает глаза… порох. Он становится порохом, каждой его крупицей, его огненной сутью. Тонкие струйки силы растекаются по помещению, отыскивают родную субстанцию. Дальше! Больше! Стены не преграда для Воли и силы. Я порох, я — весь порох, до которого могу дотянуться в этом проклятом месте. Чувствуя, что напряженные нити силы вот-вот истончатся, лопнут, Оттавио открывает глаза и произносит:
— Ad ignis [98]! — черные крупицы в ладони вспыхивают одновременно со всем порохом, до которого достала воля Оттавио.
Он видит, как стена, ведущая в кордегардию, вспучивается, между камнями появляется слепящий свет, камни научились летать! И один из них прилетает Оттавио прямо в лоб.
Кажется, он слегка перестарался.
Оттавио вновь приходит в себя. Похоже, жив. У мужчин в роду монских Стрегонов крепкий череп, его не пробьешь какими-то там летающими камнями. А еще у них слишком мало мозгов для сотрясения.
Он лежит, заваленный булыжниками и каменной крошкой.
В воздухе плавают серые пласты порохового дыма.
Стена кордегардии отсутствует. Как и сама кордегардия с частью галереи, которые теперь образовали крутую осыпь камней, мертвым языком вывалившуюся во двор. Видно, рванул бочонок с порохом. Как минимум.
Оттавио произносит формулу избавления от яда, максимально, сколько возможно, зачерпывая силу Той Стороны. Рука отзывается ноющей болью и полностью утрачивает чувствительность. Капли ртути проступают из пор кожи, вытекают из уголков глаз, покидают истерзанное тело. Сработало! Теперь все станет куда проще.
Формула освобождения. Веревка соскальзывает с рук, и в затекшие кисти вонзаются тысячи острых злых игл.
Он, помогая себе Волей и силой, выползает из-под завала.
Кажется, нога сломана.
И ребра.
И левая рука. Не рука, а какой-то источник боли, средоточие страданий! Может, не лечить ее в наказание?
Что за чушь лезет в голову? Неважно тебе, Оттавио, пора ползти наружу.
Сперва доползти до останков гер Кройцберга. До большей их части, поскольку остальное разлетелось по всей комнате. А ведь следил бы за последними достижениями прогресса, бумажные патроны носил, а не таскал на груди пороховой рог, — глядишь, и отделался бы просто ожогами. По всему телу.
Правая рука копается в отвратительно хлюпающем мессиве. Нужно хоть какое-то оружие! Под руку попадается кожа — портупея?
Кусок портупеи.
Кошелек. Кошелек, кстати, его — Оттавио. Вот bastardo! Покойник был изрядным поганцем! Оглушил, ограбил, угрожал, забрызгал кровищей и содержимым своих кишок.
Оружия нет.
— «Так! Ползи, тупица!»
Взяв в зубы набитый монетами кошелек, Оттавио добирается до края каменной осыпи. Бросить деньги он не в силах.
Сквозь неприятный ватный звон в ушах снаружи начинают пробиваться отдаленные звуки.
Стреляют.
Во внутреннем дворе Обители идет бой. Люди, одетые в драгунские мундиры, сражаются с мертвецами. Мертвые стражи префектуры, мертвые ландскнехты охраны, мертвые монахи. Мертвецов не так много и они еще вялые, медленные. Но пока их хватает, чтобы сдерживать напор солдат.
Оттавио видит бой какими-то кусками, урывками.
Вот пятерка молодцов вскидывает свои ружья и дает залп в предводителя мертвого воинства. Павсаний, вернее то, во что он превратился, тоже здесь, внизу. Он окружен видимым мерцанием Той Стороны. Реальность рвется вокруг него, опадает клочьями, закручивается в ледяные спирали. Пули бесследно пропадают в этом хаосе. Камни под ногами покрыты льдом. Тварь делает небрежный жест рукой, и завалившие двор куски галереи градом сыплются на стрелков, сметают их, круша кости и проламывая черепа.
Надо что-то сделать. А что тут сделаешь? Что?
— Я не смогу! Это выше моего уровня, темные духи! Так-так-так. Прекрати истерику. Там твой брат. Он ничего не сможет. Никто ничего не сможет. А ты можешь. Можешь попытаться. Давай, сука, вспоминай формулы!
Оттавио встает, опираясь на обломки стены бесполезной левой рукой.
Все прочь.
Долой боль.
Долой усталость.
Долой проклятую неуверенность.
Силы вокруг завались. Он открывает кошелек, зачерпывает монеты. Швыряет их правой рукой в воздух, сопровождая первой формулой.