Даниил Светлов – Инспектор артефактов (страница 6)

1.2

Я прошёл дальше по коридору. Первым по пути был отдел дознания.

Здесь работали дознаватели.

Я замедлил шаг, услышав голос из приоткрытой двери, и невольно посмотрел внутрь. Мужчина сидел напротив двух сотрудников и держался слишком прямо, как будто это требовало от него усилия.

— Смотрите на меня, — сказал один из них.

Мужчина поднял взгляд.

— Повторите.

— Я ничего не видел.

— Ещё раз.

— Я ничего не видел.

Голос у него был одинаковый. Слишком одинаковый. На секунду показалось, что он сейчас скажет что-то другое.

Второй сотрудник сделал пометку.

— Хорошо. Теперь вспомните, как вы вышли из метро.

Мужчина моргнул, и это движение было чуть медленнее, чем должно было быть.

Я знал этот момент. Память в таких случаях не всегда стирали полностью. Иногда её просто выравнивали, убирая то, что не должно было остаться, и оставляя форму без содержания.

— Один? — спросил сотрудник.

— Один.

Сотрудник кивнул, как будто этого было достаточно.

Я отвернулся и пошёл дальше. Такие вещи здесь не обсуждались, но их невозможно было игнорировать. Особенно когда понимаешь, как быстро можно оказаться на его месте.

Следом за отделом дознания начиналась зона силовых тренировок. Спортзал, маты, тренажёры, специальное оборудование для отработки захватов и защиты — всё просто, функционально, без лишнего блеска.

Не успел я пройти мимо, как навстречу вышел Витальевич. Массивный, с вечно недовольным лицом человека, который привык, что его слушаются. Он посмотрел на меня так, будто я опоздал на собственные похороны.

— Денис, — сказал он без приветствия. — Ты когда в последний раз был на тренировке?

Я промолчал. Потому что ответ ему был не нужен.

— Я смотрю твои показатели, — продолжал Витальевич. — Ты пропустил две атаки от инспекторов ниже рангом. На прошлой неделе. На спарринге. Ты вообще понимаешь, что это значит?

Понимал. Это значит, что я теряю форму. Что реакция уже не та.

— Что с тобой происходит? — спросил Витальевич уже тише.

Я не ответил. Сжал кулак и разжал.

Он вздохнул, махнул рукой и пошёл в сторону тренажёров. Как будто уже решил, что со мной делать.

Я пошёл дальше, размышляя о том, насколько многозадачна Контора. У нас были десятки отделов, и каждый занимался своими вопросами, связанными с Иной реальностью — так это называли в официальных документах. Одни чувствовали аномалии за два квартала, другие умели разговаривать с теми, кого уже нет. Мы пересекались на совместных операциях, когда требовались силы разных отделов. И тогда в дело вступали доктора, инженеры, аналитики, экстрасенсы, боевые маги, ведьмы… Кого только не было. И не только люди. Но я был инспектором. Моя задача — поле.

Я знал, что такие же Конторы существовали по всей России и за рубежом. Мы сотрудничали, обменивались информацией. Была сеть, система. И чем больше я об этом думал, тем отчётливее понимал: кто-то это всё курировал. Кто-то наверху, кто видел картину целиком. Но кто именно — мне не было известно. Ответа на этот вопрос у меня не было.

Я прошёл ещё несколько шагов. Дальше был отдел развития тонких навыков. Эти комнаты располагались в самом конце коридора, там, где стены становились толще, а тишина — плотнее. Здесь не развивали мышцы и реакцию. Здесь учились слышать артефакты, чувствовать их и отличать ложный след от настоящего.

За мной была закреплена моя собственная комната. Привилегия старшего инспектора — личное пространство, куда не заходят без приглашения. Я повернул ручку и вошёл.

Внутри всё было так, как я оставил. Посередине — коврик для медитации, простой, вытертый на сгибах. На низком столике — несколько предметов. Слева — засохшая ветка полыни, которую Глеб принёс откуда-то из степи и сказал: «Понюхай, когда мысли путаются. Помогает». Я тогда усмехнулся. Теперь нет.

На стене — фотография. Я, Глеб и Ирина. Мы стоим на фоне заброшенного здания, все трое в полевой форме, уставшие, но довольные. Трудное задание. Дома этот снимок нельзя было хранить. Здесь — можно.

Я сел на коврик, закрыл глаза, попытался выровнять дыхание.

Ничего не получалось.

Мысли возвращались. Не к операции. К Глебу.

Он ушёл несколько лет назад. После одной операции — казалось бы, заурядной, ничего не предвещающей. А потом просто подал рапорт. Не объяснил ничего. Не попрощался.

Сначала мы ещё поддерживали отношения. Он согласился консультировать, отвечал на вопросы, иногда звонил сам. Голос у него тогда был ещё спокойный, без той жёсткости, что появилась позже. Я думал — отойдёт человек, перегорел, бывает.

Но потом, как это обычно бывает, звонки стали реже. А голос — другим. Отстранённым. Критичным. Он говорил о Конторе так, будто смотрел на неё со стороны и видел то, чего мы не замечали. Каждый его совет становился короче, каждое замечание — острее. В нём появилось что-то, чего я раньше не слышал: недовольство, граничащее с презрением.

А потом общение просто оборвалось. Без ссоры, без последнего разговора. Просто пауза, которую никто не захотел прервать.

Теперь от него — только СМС на день рождения. Короткое: «С днём варенья». Без знаков препинания, без вопросов. Я знал, что оно означает: «Я жив. Всё в порядке. Не ищи меня».

Где он теперь, чем занимается — никто не знал. В Конторе о нём старались не говорить.

Но я помнил. И эта комната помнила.

Он тоже сидел здесь когда-то. На этом же коврике.

Я открыл глаза. Медитация не ладилась. Вместо тишины в голове был шум.

1.3

Я вернулся в свой кабинет и сел за свой столик. Передо мной уже был открыт файл отчёта, и курсор спокойно мигал в пустом поле.

Я смотрел на него пару минут. Я знал, что должен написать. И знал, чего писать не буду.

Формулировка появилась почти автоматически.

Признаки артефактной активности не обнаружены. Ситуация классифицирована как ложная тревога.

Я перечитал текст, не меняя ни слова, и сохранил.

И вдруг поймал себя на мысли, что проверяю не текст — а себя.

Интерфейс на мгновение завис, и этого хватило: я уже знал, что сейчас будет. Курсор дёрнулся, экран потемнел, в правом углу вспыхнул значок проверки, и на экране проступило:

Обнаружено расхождение. Уточнить?

Пальцы легли на клавиатуру, но я не печатал. Если ответить, всё начнёт сходиться — по станциям, по камерам, по следам, которые уже никуда не денутся.

Прошла секунда, значок погас, строка исчезла, курсор вернулся к обычному ритму, и никаких запросов не последовало.

Я не написал её имя.

И в этот момент особенно ясно понял: если система и ошибается, то только когда ты даёшь ей повод.

— Денис, — Горелов заглянул в кабинет без стука.

Я поднял голову. Он выглядел уставшим и злым — сильнее обычного.

— Морозова звонила. Спрашивала про тебя. Лично.

Я поднял бровь, стараясь, чтобы лицо ничего не выражало.

— Что ты ей сказал?

— Что ты лучший инспектор по артефактам. — Он помолчал, глядя мне прямо в глаза. — И что Глеба ты не видел.