Даниил Светлов – Инспектор артефактов (страница 5)

Я на секунду задержался. Я прекрасно знал, что должен сделать дальше. Сообщить. Зафиксировать. Передать.

И так же ясно понимал, что не сделаю этого.

— Я заберу его, — сказал я.

Она кивнула.

— Спасибо тебе, — тихо сказала она.

Я чуть заметно кивнул. Когда мы вышли обратно к метро, она неожиданно взяла меня за руку. Это было настолько естественно, что я не сразу понял, что произошло.

Мы шли молча. Я чувствовал тепло ее ладони и понимал, что не должен позволять себе к этому привыкать.

— Ты позвонишь? — спросила она.

— Позвоню, — ответил я.

Она продиктовала номер, и я машинально записал его. Она наклонилась и легко поцеловала меня в щеку. Потом она исчезла в потоке людей.

1.3

Я остался стоять, глядя, как метро поглощает людей одного за другим, и только потом медленно пошел вдоль Невского, не понимая, куда иду.

Ноги сами вынесли меня к Аничкову мосту. Я остановился, оперся на перила и посмотрел вниз, на темную воду, которая текла, не обращая внимания ни на людей, ни на город, ни на то, что в нем происходило.

Я достал Ловец. Он лежал на ладони тихо, почти безжизненно, и если бы я не знал, что это такое, я бы, возможно, принял его за обычную вещь.

И снова — я не чувствовал его так, как раньше. Я закрыл глаза. Почти сразу вспомнил голос Глеба — не слова, интонацию. Спокойную, ровную, без нажима.

«Артефакты пылятся в сейфах, пока люди гибнут». Тогда это прозвучало как одна из его фраз — тех, в которых всегда было больше смысла, чем он говорил.

Я тогда не понял. Мне казалось, что он просто устал. Обычное сомнение — от долгой работы. Теперь я подумал, что, возможно, он видел дальше.

Я открыл глаза. На секунду показалось, что за спиной кто-то стоит. Я обернулся. Никого. Город жил своей жизнью. Машины проезжали, люди шли, разговаривали, смеялись — и никто не знал, что иногда реальность может треснуть в одном месте, и этого будет достаточно, чтобы всё остальное перестало иметь значение.

Я посмотрел на Ловец. Почти сразу — еле заметно — в глубине отозвалось то же ощущение, что в вагоне.

Слабое. Как след. Я знал, что должен сообщить в контору. Все по протоколу. Там разберутся. Люди вроде Насти попадут под наблюдение, под допросы, под чистку памяти — аккуратную, выверенную, но никогда не проходящую бесследно.

А такие, как Андрей, — если вообще попадут в поле зрения — просто станут еще одной строкой в отчете.

И все останется так, как было. Под контролем. Я стоял, глядя на темную воду, и вдруг ясно понял, что именно в этом меня всегда смущало.

Контроль. Не сам по себе — а его цена. Я открыл ладонь. Ловец лежал спокойно, как будто ждал. И я вдруг понял, что этот выбор был сделан не сейчас. Он начался тогда, на крыше, когда Глеб сказал мне сосредоточиться — и я впервые почувствовал, что от наших решений зависит больше, чем кажется.

И что не все из них можно потом исправить. Я медленно вдохнул. И впервые за долгое время сделал выбор, который нельзя было объяснить ни инструкцией, ни приказом.

И именно поэтому он оказался таким простым. И таким неправильным.

1.4

Смоленское кладбище встретило меня тишиной, в которой было что-то плотное и почти осязаемое, как будто сама земля здесь дышала медленнее, чем в остальном городе.

Я шел по узким дорожкам, мимо старых плит и покосившихся крестов, пока не нашел место, куда почти не доходят люди. Здесь было спокойно.

Я опустился на корточки, отодвинул камень и спрятал Ловец в щель под плитой. На секунду задержал руку.

— Прости, — тихо сказал я. Не знаю кому.

Потом сосредоточился, выровнял дыхание и привязал предмет к месту, к этому куску земли, к образу человека, который лежит под этой плитой.

Мертвым Ловцы не опасны. Мертвые не видят снов. На мгновение показалось, что под пальцами что-то отозвалось.

Едва заметно. Я замер. И тут же отпустило. Когда я выпрямился, я поймал себя на мысли, что все сделал правильно.

И в то же время — нет. Где-то глубоко внутри оставалось ощущение, что это решение еще вернется ко мне. Как возвращается все, что не было доведено до конца, просто потому, что ты решил не смотреть в ту сторону.

Как будто я не уничтожил проблему, а просто отложил ее. Передал самому себе. Только чуть позже. Я вышел с кладбища уже в сумерках и поехал домой, чувствуя усталость, которая приходит не от физической работы, а от выбора, за который рано или поздно придется платить.

Когда я открыл дверь, Василиса уже ждала. Она радостно подпрыгнула, почти не касаясь пола, и сразу уткнулась носом в мою руку, как будто проверяя, все ли со мной в порядке, не изменилось ли что-то за время моего отсутствия.

Со стороны она выглядела так, как и должна — маленькая белая мальтийская болонка, почти игрушечная, с мягкой шерстью и темными, внимательными глазами, в которых слишком много понимания для обычной собаки.

Люди обычно умилялись, когда видели ее на улице, и редко задумывались о том, что за этой аккуратной, почти декоративной внешностью скрывается нечто иное — не злое, нет, но и не до конца принадлежащее привычному миру.

Я провел ладонью по её шерсти, чувствуя, как под этой мягкостью скрывается напряжённая, собранная энергия, всегда готовая проснуться, если потребуется.

Пальцы скользнули выше — к ошейнику. Фиксатор формы был на месте. Я на секунду задержался. Потом убрал руку. Сначала я насыпал ей корм, и она, убедившись, что все на месте, принялась за еду с деловой сосредоточенностью.

Потом мы вышли на короткую прогулку — привычный круг, без спешки, как будто нужно было просто отметить, что день завершен.

В такие моменты я ловил себя на мысли, что она чувствует больше, чем показывает.

И, возможно, понимает обо мне то, что я сам стараюсь не замечать.

Я впервые за день позволил себе выдохнуть. Но даже в этот момент я думал не о работе. Я думал о Насте. О том, как она смотрела на меня, пытаясь решить, можно ли мне доверять.

О том, как легко она взяла меня за руку. О том, как быстро в этом жесте исчез страх. И о том, что, возможно, впервые за долгое время я сделал выбор не потому, что так было нужно.

А потому что не смог иначе. И именно это пугало меня сильнее всего. Я знал: это ещё вернётся.

Глава 2. Контора

Глава 2. Контора

1.1

Здание стояло там, где ему не место, с едва заметным сдвигом, из-за которого казалось, что ты уже проходил мимо, хотя это было не так. Взгляд скользил по фасаду, не задерживаясь и не находя ни одной детали, за которую можно было бы зацепиться.

Светло-жёлтые стены, выцветшие и чуть потемневшие от времени, повторяли оттенки окружающих зданий настолько точно, что почти растворялись в них, становясь частью привычной городской структуры. В этом районе, где Академия наук, университет и Кунсткамера задавали общий порядок, всё выглядело так, будто уже давно описано и разложено по полкам.

Именно поэтому Контора находилась здесь — не потому что это было удобно, а потому что её проще было не заметить.

Люди проходили мимо, не задерживая взгляда. Это не было случайностью. Чем меньше внимания, тем меньше вопросов, а вопросы здесь были лишними.

Я остановился у двери. Камеры видно не было, но это ничего не значило, потому что наблюдение в таких местах начиналось раньше, чем ты успевал его заметить. Я на секунду задержался, после чего открыл дверь и вошёл внутрь.

Город остался снаружи, не исчезнув, а просто потеряв значение. Шаги звучали глуше, чем должны были, — звук гас, не долетая до стен.

Через несколько шагов я почувствовал, как состояние становится более собранным. Среда работала как фильтр, убирая всё, что не относилось к делу. Лишнее здесь не задерживалось.

Сотрудники проходили мимо, не глядя друг на друга. Ни отчуждения, ни холодности — просто каждый был в своей работе и не нуждался в лишнем контакте.

В Конторе никто ничего не объяснял. Если ты здесь, значит уже понимаешь, что происходит и какое место в этом занимаешь.

Инспекторы работали в поле. Они занимались артефактами — находили их, отслеживали, изымали и иногда уничтожали. Основная работа происходила до неё: наблюдение, сбор информации, проверка источников, установление контактов и выстраивание плана. На это уходили недели или месяцы, потому что ошибка могла стоить слишком дорого.

Я был старшим инспектором.

Сейчас у меня был период затишья. Последняя операция закончилась больше месяца назад, и ближайшее время должно было уйти на подготовку, а не выезды. Но затишье в Конторе — понятие относительное.

Моя закреплённая территория — Кунсткамера. Формально я числился при ней, идти до неё было несколько минут пешком, но в зону ответственности входило всё, что находилось рядом.

Частные коллекции оставались головной болью, но это был не мой уровень. Я работал с государственными объектами — там, где риск выше и контроль жёстче.

Тренировки проходили в подвале. Там же были комнаты медитации и портал для переходов — к нему допускали не всех. Я уже проходил этот этап и знал, что даже после множества попыток переход остаётся риском.

Была и библиотека — точнее, спецотдел в библиотеке Академии наук. Формально — обычный. На деле — доступ к тому, о чём не пишут в бумажных книгах.