Даниил Светлов – Грань света (страница 4)
Пока мы плыли вдоль поворота реки, перед глазами всплывало распухшее, посиневшее тело с полуоткрытым ртом и неподвижными глазами. Я попытался отогнать этот образ, но он возвращался снова – слишком отчётливо, будто я видел это сам.
Чуть позже, проплывая мимо песчаного обрыва, мы заметили крест на его вершине. Говорили, что когда-то здесь произошёл обвал, и под песком остался ребёнок. Его не стали откапывать, а лишь установили на вершине памятный крест. Правда это была или очередная лагерная история – мы так и не поняли.
Но мысль о том, что кто-то навсегда остался там, под землёй, почему-то зацепилась. Она не пугала открыто – просто тихо присутствовала.
После похода я неожиданно приобрёл среди сверстников авторитет. Мой прежний опыт и два странных случая, пережитых в походе, сделали своё дело – я стал главным рассказчиком страшных историй в лагере.
Обычные пионерские байки о «чёрной руке» и утонувшей девочке Маше меня больше не занимали. Я начал сочинять собственные истории – мрачные, с медленным нарастанием напряжения. Злобный мельник, повесившийся на своей мельнице и продолжающий сторожить богатства, и ведьма, изводящая людей по ночам, постепенно начинали жить собственной жизнью.
Я быстро научился управлять вниманием: понижать голос до шёпота, выдерживать паузу, а затем резко обрывать тишину.
Иногда мне даже казалось, что я не просто рассказываю – а как будто запускаю что-то в пространство.
В палате становилось так тихо, что слышно было дыхание и скрип железных пружин в кроватях. После каждого рассказа дети выходили в коридор, держась за руки, опасаясь того, что за ними из леса наблюдают чёрные глаза ведьмы.
Пожалуй, в тот момент мне нравилось быть страшнее любого вожатого.
Со временем я начал бояться собственных историй. Ночью я уже не решался идти в туалет один. То, что рождалось из воображения, возвращалось ко мне же.
Меня перестали задирать, а те, кто прежде пытался мной помыкать, теперь предпочитали держаться рядом.
Развязка оказалась неловкой. Один мальчик, над которым часто посмеивались, однажды ночью стал просить, чтобы кто-нибудь пошёл с ним в туалет: он был уверен, что там его ждёт ведьма. Мы отмахнулись.
На следующее утро мне было уже не так смешно.
Выяснилось, что он не выдержал страха и «сходил» прямо в кровать.
Тогда я впервые почувствовал неловкость за собственные слова и поступки.
То, что вчера казалось игрой, наутро оказалось чужим страхом.
Вожатые устроили настоящий разбор полётов, и меня вызвали на разговор. Мне прочитали лекцию о вреде страшных историй для детской психики и даже пригрозили исключением из лагеря.
– Ты хочешь, чтобы мы позвонили твоей маме на работу? – спросила воспитательница.
– Нет, – ответил я, уже представляя её лицо.
После разговора с вожатыми мои страшные рассказы сошли на нет. Вместе с ними исчез и заработанный страхом авторитет.
Стало тише. Но тишина была уже другой.
В ней больше не было той лёгкости, с которой раньше рождались мои истории.
В ту смену мы стали свидетелями ещё одной странной истории. Один из мальчиков оказался лунатиком. Ночью он поднимался с кровати и, не открывая глаз, медленно ходил по палате с вытянутыми руками, словно ощупывая невидимую стену.
Сначала мы думали, что он притворяется, и пытались его щипать. Потом кто-то сказал:
– Не надо. Он может упасть.
В конце концов мы оставили его в покое.
Тогда я впервые увидел, как человек может идти, не просыпаясь. Это выглядело почти так же странно, как мои собственные сны.
Через какое-то время его ночные блуждания прекратились. Но я ещё долго просыпался и прислушивался – не скрипнет ли пол.
А утром всё снова становилось обычным лагерным днём.
Стоя на утренней линейке, я уже думал о том, как сбежать в лес. Там не было правил – только мох, тишина и черника, которую я ел прямо с кустов, как медведь.
Недалеко от поляны, куда детей обычно выводили на прогулку, рос большой дуб. Он казался древним и сказочным.
Однажды, проходя мимо, я заметил под ним следы чьего-то недавнего присутствия. На пеньке лежала игральная карта – большая, красивая. Кажется, дама.
Карта лежала так, будто её оставили нарочно.
Слишком аккуратно.
Я протянул руку.
И в тот же момент внутри прозвучало:
«Не бери».
Голос был спокойный. Без угрозы. Без эмоции.
Просто факт.
Я замер. Сердце резко ударило – слишком громко для такой тишины.
В следующую секунду меня охватил страх – не от карты, а от самого этого голоса.
Я отдёрнул руку и, не оглядываясь, побежал в лагерь.
Отдышавшись, я понял, что это был тот самый голос, который время от времени приходил ко мне во сне. Он никогда не приказывал – только предупреждал.
Через неделю после случая с картой произошло ещё одно странное событие. Возвращаясь из леса, я подошёл к воротам лагеря. За воротами стояла цыганка в ярких одеждах. Она ожесточённо спорила с одним из вожатых. Их голоса звучали резко, почти угрожающе. Поодаль стояло ещё несколько цыган, наблюдавших за сценой.
В руках у неё были купюры. Я не понял, давала она их вожатому или забирала – всё происходило слишком быстро.
Когда я проходил мимо, её взгляд встретился с моим – пристальный, внимательный. Казалось, она видела то, что скрыто от остальных.
Лёгкая дрожь пробежала по спине. В голове снова всплыла карта под дубом. Я понял: рассказы о цыганах – не выдумка. Лес, дуб и этот взгляд – всё было связано. Привычный мир лагеря уже не казался полностью безопасным.
После этого я продолжал ходить по лесу, лежать на мху и есть чернику, но к дубу больше не подходил.
Иногда, проходя по тропинке в стороне от него, мне казалось, что кто-то наблюдает за мной. Взгляд был спокойный и пристальный, но в то же время чужой. Он не угрожал, но и не обещал безопасности. Этот взгляд напоминал, что граница между знакомым и неизвестным всегда рядом. И я понимал: лучше её не переступать.
Глава 5
В 1988 году я сменил школу и оказался в пёстром обществе – детей актёров, художников, музейных работников и отъявленных хулиганов из неблагополучных семей.
Мне приходилось участвовать и в потасовках за место под солнцем, и в драматических представлениях. На сцене я нередко играл главные роли и даже получал призы.
Роли, впрочем, почти не менялись: герой-любовник или подлец. С моей «загадочной внешностью» мне редко доставались образы простых, добрых и смелых парней – и это задевало. Видимо, для зрителя я выглядел подозрительно.
В какой-то момент я отказался играть очередного рокового негодяя. Как ни уговаривали, я не уступил, и руководителю драмкружка пришлось отменить спектакль – он не видел в этой роли никого другого.
Очень скоро общество детей актёров и художников стало меня утомлять.
На одном из дней рождения я вдруг ясно увидел: они переносят театр прямо в жизнь. Вместо обычных поздравлений звучали шекспировские монологи – с широкими жестами и обязательной благородной позой.
Всё было талантливо, даже красиво – но почему-то не по-настоящему. Слова казались слишком правильными, манеры – слишком выверенными. Я ждал, когда это закончится, чтобы можно было просто поговорить – без роли и без заранее выученного текста. В конце концов я перестал появляться на таких встречах.
Некоторое время я ещё продолжал ходить в театр. Но однажды, сидя в первом ряду, вдруг ясно понял: передо мной не жизнь, а её отражение – усиленное, доведённое до нужной высоты.
Мне захотелось другого: не играть и не смотреть представление, а просто видеть то, что есть.
И тогда я перестал ходить в театр.
Я больше не хотел примерять на себя чужие роли. Но желание управлять происходящим никуда не исчезло – только теперь уже не на сцене.
Казалось, что станет спокойнее. Но не стало. Во мне по-прежнему что-то бурлило и требовало выхода.
Не умея ещё выражать себя через творчество и не будучи готовым к отношениям с противоположным полом, я начал упражняться на знакомых и незнакомых людях.
Тогда я жил на Петроградской стороне. Я и сейчас иногда вижу её во снах. Снова и снова иду к квартире на улице Чапаева и, не дойдя нескольких метров, вдруг вспоминаю, что давно там не живу и никого из родных уже нет, а улица теперь называется иначе.
Там, где стояли старые дома с покатыми крышами, по которым мы бегали мальчишками, теперь высятся элитные здания, а на месте завода, где бабушка проработала много лет, – офисы.